Первые знаки
Снег таял, и река у Гюнцбурга вскрылась осколками льда. Я стоял в пустоте, как в тёмном стекле, глядя вниз. Подо мной — мир людей: запах хлеба и древесного дыма, звук молотков в кузнице, смех детей. Мы с Нихилусом были лишь дыханием за кулисами.
В маленьком доме на окраине — тот самый ребёнок. Мальчик растёт. Глаза его серые, но в глубине — блеск, который не видят родители. Они улыбаются, кормят, крестят его. А мы — наблюдаем.
— Он смотрит на мир иначе, — шепчу я. — Слишком долго задерживает взгляд на вещах, на людях. Словно слушает, как шумит внутри них кровь.
Нихилус отвечает, слова его тяжёлые, как железо:
«Sha'morr vel'nith. Ess adspirat abyssus. »
(Он уже дышит бездной.)
Мы видим, как мальчик играет с другими детьми. Он не грубее и не мягче их, но часто стоит в стороне. Рисует в земле знаки, которые никто не понимает. Слушает ветер. Смотрит на птиц, как будто знает их судьбу.
— Тебе не кажется, что сосуд слишком рано тянется к тьме? — спрашиваю я.
Нихилус поворачивает ко мне пустоту взгляда:
«Nulla est maturitas tenebrarum. »
(У тьмы нет зрелости — она всегда готова.)
Я чувствую, как время течёт быстрее. Годы внизу проходят, как дыхания. Мальчик учится, читает. В его руках — книги о теле, о костях, о наследственности. В глазах — жадность к знанию, не к власти.
— Он ищет ответы, — шепчу я. — Ему мало просто жить.
Нихилус произносит:
«Inquisitio semper ducit ad abyssum. »
(Жажда знаний всегда ведёт к бездне.)
Я вижу, как юный Йозеф вечером выходит на поле, гладит траву, смотрит на коров и птиц, наблюдает за их движением, за их болью, за их рождением. Ему всего несколько лет, но в нём уже есть холодный интерес.
Мы не шепчем ему. Мы не толкаем. Мы — лишь тени за его плечом.
— Почему мы только смотрим? — спрашиваю я. — Разве не ты сказал, что он — сосуд?
Нихилус отвечает тихо, почти как ветер:
«Adhuc non tempus est. Tempus seminis, non messis. »
(Пока не время. Время — сеять, не жать.)
Я смотрю на мальчика и чувствую впервые за века странную дрожь — не страх, а предчувствие.
— Мы наблюдаем, — говорю я. — Но однажды мы войдём.
Нихилус молчит, и его молчание звучит громче слов.
Подо мной — маленький город, 1911-е, 1912-е, 1913-е годы. Мальчик растёт, а вместе с ним растёт и тень. Пока она невидима. Пока она — только шелест за спиной.