Конец крови и уход в тень
С 1888-го по 1891-й Лондон жил, как под постоянным затмением. Мы с Нихилусом не прятались в подворотнях, мы ходили сквозь туман, как сквозь завесу храма. Каждое убийство было не случайностью, а ударом по живой струне города. Газеты кричали, сыщики сходили с ума, горожане шептались о чудовище. Имя Джек Потрошитель стало не прозвищем, а заклинанием, которое боялись произносить.
Я шёл по ночным улицам в теле Томаса — шаг за шагом, как по древней процессии. Жертвы — случайные и неизбежные: одна — у стены ткацкой фабрики, другая — в тёмном дворике между пабами. Их страх был как запах крови в храме Вавилона.
Иногда, когда всё стихало, я спрашивал Нихилуса:
— Сколько ещё? Сколько крови нужно, чтобы город понял?
Он отвечал шёпотом на своём древнем языке, и слова его резали воздух, как клинки:
«Sha'vorh kal'mirr dra'uth, ess vel dra'thorr...»
(Столько, сколько нужно, чтобы страх стал вечным.)
Мы продолжали, и с каждым телом миф рос. Сыщики — теперь десятки, сотни — строили ловушки. Переулки патрулировали, дома прочёсывали, подозреваемых хватали. Но мы исчезали, оставляя только кровь и знаки.
К 1891-му охота достигла пика. Лондон раскололся: одни требовали правосудия, другие шептали молитвы, третьи видели во мне дьявола. На улицах появились ловчие сети, сыщики переодевались в рабочих и проституток, чтобы поймать Джека. Они ожидали, что я приду снова — и я пришёл.
Той ночью туман стоял такой густой, что газовые фонари казались далёкими звёздами. Я шёл по Митр-сквер, нож холодил руку. Сразу — удушающий запах ладана и пота: засада. Сыщики вынырнули из тумана, как звери из леса. Сеть рванулась, закрывая мне путь. Выстрелы, крики, дубинки — всё смешалось.
Томас внутри меня закричал: «Сдавайся! Хватит!» Его страх бился, как птица в клетке. Но я был сильнее.
— Нет, — прошептал я. — Мы не сдаёмся.
Нихилус шепнул, как холодный ветер:
«Sha'morr ess dra'uth. Vex'thorh sha'elth!»
(Сдача — это смерть. Мы — буря!)
Я рванулся. Сталь ножа сверкнула. Двое сыщиков упали, третий отпрянул. Сеть разорвалась. Крики «Держи!» разлетелись по переулку. Мы исчезли в тумане, оставив позади кровь и страх.
Я бежал, чувствуя, как Томас ломается. Его сердце стучало, как кузнечный молот. «Я не могу... я больше не хочу...» — его голос превратился в шёпот. Тогда я посмотрел внутрь себя — туда, где жил Нихилус.
— Пора, — сказал я ему. — Пора уходить.
Он ответил:
«Sha'elth kal'morr... dra'thess vel abyssus.»
(Да. Твоя тень должна вернуться в бездну.)
Мы оставили тело Томаса на мостовой. Его сознание, освобождённое, рухнуло, как пустая оболочка. Я вытянулся из него, как дым, и поднялся в холодный воздух Лондона.
Туман обвил меня, как саван. Крики сыщиков доносились издалека, но уже не касались. Я вышел из тела, как из старой кожи, и ступил обратно в безвременье. Тело исчезло в толпе, я — в пустоте.
И там, в тьме, началась новая медитация. Мы с Нихилусом сидели, словно на каменном троне, глядя сквозь века. Город шумел далеко внизу, а я говорил:
— Сначала Вавилон, потом моря, потом чума, потом Лондон. Всё повторяется, всё — страх, кровь, миф. Но что я? Орудие? Испытание? Отзвук их тьмы?
Нихилус ответил, мягко, как шёпот огня:
«Sha'morr ess dra'uth kal'thess...»
(Ты — их страх и их желание. Ты — вечная тень.)
Я закрыл глаза, и туман времени поглотил меня. Город остался позади, имя Джек Потрошитель жило само по себе — как знак, как миф, как молитва страха. А я ушёл в медитацию, готовя следующую тень.