Имя, что режет туман
Лондон, осень. Туман стал плотным, как дым из-под костров древних жертвоприношений. Улицы Уайтчепела дрожали от страха. Мы с Нихилусом уже не прятались — мы ходили по ним как по храму, оставляя знаки, которые никто не понимал, кроме нас.
Ночью, в переулках, где газовые фонари горели тускло, я шёл в теле Томаса. Нож в руке был продолжением пальцев, дыхание — ровное, как ветер перед бурей. Новая жертва — женщина, чьи шаги эхом отдавались от кирпичных стен. Она обернулась, увидев мой силуэт. В её глазах — страх, в моих — бездна.
— Ты ведёшь меня, — шептал я в пустоту, — но куда? К славе или к бездне?
Ответ Нихилуса пришёл, как всегда, изнутри, на своём тёмном языке:
«Sha'thorh vel dra'morr, ess vorrhass sha'elth.»
(Путь ведёт и к славе, и к бездне; их граница — лишь туман.)
Я поднял нож, и холодная сталь отразила газовый свет. В тот миг, когда кровь вспыхнула на моих руках, я почувствовал не просто убийство — ритуал. Город сам подталкивал к нему. Страх людей питал нас, как некогда молитвы в храмах Вавилона.
— Они говорят, что я чудовище, — сказал я, вытирая руки о влажный кирпич. — Но разве не они сами создали меня своим страхом, своей нищетой, своим гниением?
Нихилус ответил, мягко, как шёпот в ухо:
«Sha'thorr ess kal'mirr... dra'vorr hass. »
(Они создают своих богов и чудовищ. Ты — лишь их отражение.)
Мы уходили по переулкам. Позади — кровь, крики, и рой теней. Впереди — всё тот же туман.
На следующее утро город взорвался. Газеты кричали заголовками. Сыщики сновали, как муравьи. Толпы у пабов спорили, молились, клялись поймать зверя. Кто-то шептал: «Это дьявол.» Другие: «Это врач.» Но все — «Это Джек.»
Так родилось имя. Сначала в заметках, потом в страхе, потом в легенде: Джек-Потрошитель. Имя, которое стало эхом наших шагов. Я чувствовал, как оно растёт, обволакивает, становится маской, под которой удобно дышать.
Ночами мы возвращались к философии. Сидели на тёмном чердаке, глядя на город через щели досок. Томас уже не рвался к покою — его голос затих. Я говорил с Нихилусом:
— Я убиваю, и они боятся. Я убиваю, и они создают имя. Но кто мы? Убийцы? Судьи? Призраки?
Нихилус ответил, его слова были как чёрные крылья:
«Sha'morr vel kal'thess, vorr dra'uth sha'elth. »
(Мы — зеркало их тьмы. Мы — буря, что приходит, когда души гниют.)
Я замолчал. Внизу, под нашими ногами, шумел Лондон. Собаки лаяли. Патрули маршировали. Но там, в чердачной темноте, я вдруг почувствовал странное спокойствие: миф стал плотью, имя стало маской, а я — дыханием страха.
Мы вышли на улицу, растворяясь в тумане. Новый переулок, новая цель. Кровь — ритуал, шаги — молитва, страх — музыка.
И Лондон, этот огромный храм страха, сам поднимал нам фонари.