Пик охоты
Лондон кипел. Газеты, как раны, открывались новыми заголовками, улицы стонали под сапогами полицейских, а туман стал густым, как свёрнутая кровь.
Слухи росли: «Резчик пойман!», «Резчик — это сосед по лавке!», «Резчик — дьявол!»
Город сам писал миф, но теперь миф обратился против нас.
Мы шли по Уайтчепелу, прячась в узких переулках, когда заметили — охота достигла пика. По крышам мелькали силуэты; впереди и сзади — фонари, цепи, собаки. Полиция выставила живые заслоны, переулки перекрыли телегами. Нас вели, как зверя в загон.
Томас замедлил шаг. Его руки дрожали, лицо побледнело. Я ощущал, как в его сердце поднимается не ярость, а усталость.
— Я больше не могу, — прошептал он, глядя в огни фонарей. — Я хочу сдаться. Пусть они арестуют меня. Пусть всё кончится.
Нихилус отозвался сразу, его голос прокатился через нас, как раскат чёрной волны:
«Sha'thorr kal dra'moth... thraem uth vorrhass...»
(Сдаться — значит стать тенью. Сдаться — значит исчезнуть.)
Томас всхлипнул, будто ребёнок:
— Я не демон. Я человек! Я не хочу больше крови...
Я посмотрел изнутри его глаз на тёмную стену полиции, на цепи, на ружья, на лица людей. Они не ждали раскаяния. Они ждали зверя, чтобы убить его.
Я повернулся к Нихилусу.
— Он слабнет. Он хочет разрушить нас.
Нихилус зашипел, как клинок по камню:
«Nar'hess dra'vorr, kal soth'ethra...»
(Вытесни его. Возьми плоть. Мы должны идти.)
И тогда я шагнул внутрь Томаса, глубже, чем прежде. Его сознание билось, как птица в клетке, пытаясь сопротивляться. Но я сжал его, вытеснил, как туман вытесняет свет.
Его крик прозвучал внутри:
— Пожалуйста... не...
И затих.
Теперь тело было моим. Сильное, натренированное, наполненное моей тьмой. Пальцы перестали дрожать. Взгляд стал ровным, дыхание — холодным.
— Теперь мы снова едины, — прошептал я.
Нихилус взревел, его слова ударили, как барабан:
«Shael'thum dra'mor! Nar'uth ess mortem!»
(Теперь — смерть! Теперь — страх!)
Мы рванулись вперёд, прямо в ловушку. Сыщики, прятавшиеся за телегами, выскочили с цепями, штыками, револьверами.
— Стой! — крикнули они. — Сдавайся!
Я улыбнулся и прыгнул. Движения были быстрыми, как у зверя: вывернуться из цепи, вонзить нож, скользнуть в туман. Один сыщик упал, кровь залила мостовую. Второй выстрелил — мимо. Я слышал их крики, свист собак, треск револьверов.
— Они не знают, кого ловят, — шептал Нихилус. — Они гонятся за мифом. А ты — миф, живущий в их страхе.
Мы уходили по крыше, оставляя за собой кровь и хаос. Газовые фонари метались, как глаза испуганного зверя.
Я чувствовал, как в городе миф разгорается сильнее: «Резчик не человек!», «Резчик неуязвим!»
И в этой тьме, в этом бегстве, я вдруг понял — теперь мы не просто играем роль.
Мы — легенда, которая уже не зависит от тела.
Мы — дыхание самого Лондона, его ночной кошмар.
Нихилус сказал тихо, почти ласково:
«Sahl'morr ess dra'hess... vel sha'thorr...»
(Мир сам просит этого. Мир сам откроет тебе дверь.)
Я стоял на крыше, глядя вниз, как полиция роится внизу, и чувствовал, как холодный туман Темзы обнимает меня.
Томас больше не шептал. Его сознание ушло в глубину, как камень на дно реки.
Теперь я был свободен действовать.
Теперь мы с Нихилусом продолжали танец смерти.