Охота и отражения
Лондон стал похож на живое существо, зашитое в собственный страх. Полиция выставляла кордоны в Уайтчепеле, газовые фонари разжигались ярче, чем прежде, патрули шагали ночами, но в глазах стражей был тот же ужас, что и в глазах бедняков. Газеты кричали крупными шрифтами — «Монстр из тумана!», «Резчик!» — и каждое слово лишь делало легенду плотнее. Люди боялись даже своей тени.
Мы с Томасом скользили по этим улицам, как призраки. Его тело худело, пальцы дрожали, но в глазах появлялся всё тот же звериный блеск. Нихилус был рядом — везде, как тень за плечом, и его язык разрывал воздух шёпотом:
«Sha'ruth nōrrath... dra'moth shēl...»
(Смотри, как миф растёт. Смотри, как страх делает нас сильнее.)
Томас остановился у старого кирпичного дома, вгляделся в плакат, прибитый к двери: «Осторожно! Убийца на свободе! За поимку награда...»
Он коснулся бумаги. Бумага дрожала под пальцами, как кожа.
— Они рисуют нас зверем, — сказал он, — но разве мы не просто люди? Разве это не город сам просит крови? Смотри, они бегут за мной, но сами питают этот миф.
Я отозвался внутри него:
— Ты чувствуешь, как легенда плотнее стали. С каждым телом, с каждым словом в газетах ты становишься не человеком, а символом. Это не мы — это город сам соткал чудовище из своих страхов.
Нихилус зашептал, и его голос стал подобен гулу далёкого моря:
«Hra'muth ess dra'vorr... nar'thum vel shael...»
(Когда страх зовёт, ты становишься ответом. Когда легенда жива, ты — её плоть.)
Томас прикрыл глаза. Мы стояли в тени переулка, слыша, как по мостовой проходят сапоги, как звенят штыки, как свистит ночной ветер. За каждым углом — стражи, жители, сыщики; за каждым — пульс города. И всё же туман был нашим союзником: он скрывал шаги, глушил дыхание, превращал улицы в лабиринт.
— Они не поймут, — прошептал Томас. — Для них это охота на убийцу. А для нас?
— Для нас это зеркала, — ответил я. — Они гонятся за своим страхом, а не за тобой. Они хотят убить миф, но миф в их собственных сердцах.
Нихилус ввинтился в воздух, его слова стали холоднее:
«Shael vorr'hess na-thraem... sahl'garra uth dra'mor...»
(Время само есть охота. Они бегут, мы стоим. Они стреляют, мы отражаемся.)
В переулках начали мелькать силуэты — вооружённые мужчины, люди с фонарями, сыщики с цепкими глазами. Мы слышали, как толпа шепчет, как из страха рождаются слухи: что «Резчик» — демон, что он летает по крышам, что его не берёт сталь.
Томас вслушивался в эти истории, а я чувствовал, как его внутренний мир рвётся. Он всё чаще задавал вопросы, а не бросался на добычу.
— Может быть, — сказал он однажды, — этот город и есть мы. Может, я — их общий сон, а не ты. Может, всё, что происходит, — просто зеркало их страха.
Я ответил:
— Так всегда было. С Вавилона, с Тевтобургского леса. Сначала человек рождает чудовище, чтобы объяснить себе хаос. Потом чудовище начинает жить. Мы с Нихилусом лишь становимся этим дыханием.
Нихилус проревел, как ветер в подземельях:
«Dra'moth kal ensur... h'garrath sha'ruth...»
(Ты — тень, ты — эхо. Смотри, как история повторяется.)
Томас выпрямился, глядя в даль улицы, где копошились сыщики, и тихо сказал:
— Значит, я не человек и не демон. Я — ответ на вопрос, который Лондон боится задать.
Туман шевелился у его ног, как живой. Мы шли дальше, и охота становилась всё яростнее, но с каждым шагом я ощущал, что миф, который мы сотворили, уже не нуждается в нас. Лондон сам начал жить этой легендой, а мы лишь отражались в его влажной, холодной душе.