Кольца легенды
Туман стоял стеной. Газовые фонари горели тускло, как призраки. Лондон дышал страхом и тягучим ожиданием; даже кирпичные дома казались прислушивающимися. Томас, в чьём теле я жил, сидел на скамье в парке Уайтчепела, пальцы уткнулись в виски. Он был пустым, как вычерпанный сосуд.
— Сколько ещё? — прошептал он. — Я не могу, я теряюсь... я и есть эта тьма.
Нихилус появился рядом, не имея формы, как сгусток черноты в воздухе. Его голос зашипел, как треск раскалённого угля:
«Sha'ruth nēmoth... h'garrath issu na-thraem... dra'moth kal ensur...»
(Ты — лишь проводник. Ты — рука. Ты не можешь остановиться, пока миф не станет вечным.)
Томас поднял глаза к небу, где туман прятал звёзды.
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну?
Я склонился ближе, как когда-то к Рагнару, и ответил:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
На следующий вечер мы пошли в переулки. Люди уже прятались, но всё равно находились те, кто шёл по ночному Лондону. Туман заволакивал улицы, фонари рвали его жёлтыми зубами.
Нихилус прошептал, и его язык был, как ржавое железо, вгрызающееся в камень:
«Kha'lem othrus... dar'neth vorr... dra'thol ishura...»
(Иди. Сей ужас. Делай шаги, и легенда станет плотью.)
Томас поднялся. Его дыхание стало ровным, как у зверя. Он шагал по мостовой, нож в руке, и мы ощущали, как Лондон шепчет — шёпот кирпича, каналов, крыс. Это был не просто город — это была гигантская рана, в которую мы капали страх.
Мы нашли очередную женщину, она шла, кутаясь в платок, сжимая корзину. Её шаги ускорились, когда туман стал плотнее, переулок — уже коридором. Томас чувствовал, как внутри него дрожит жизнь, как внутри растёт чужая воля.
— Я не убийца, — прошептал он.
«Nar'queth ahrum, dra'hoss vel shadar...» — ответил Нихилус.
(Ты — храм. Ты — зверь. Город склоняется.)
Томас шагнул. Женщина обернулась. Её глаза расширились, как у пойманной птицы. Нихилус проревел:
«Sahl'morrath!»
(Да свершится!)
Нож опустился. Крик растворился в тумане. Кровь стекла по камню, смешалась с грязью. В этот момент легенда стала мифом: газеты утром напечатают новую страшную строку, люди будут шептаться о «Резчике», «Тёмном», «Дьявольском призраке».
Томас стоял над телом, дрожа.
— Это я? Или это ты? — выдохнул он.
Я ответил тихо:
— Всё одно. Имя останется твоим. Но миф питается нашими руками.
Нихилус снова прошёлся по воздуху, как холод, и его слова раздались в наших костях:
«Vorr sahlmuth hess dra'karun...»
(Когда сосуд ломается, остаётся лишь тень. Но тень вечна.)
Томас зажал голову руками. Он видел, как улицы дрожат, как фонари гаснут, как туман становится живым. Легенда рождалась и росла. С каждым днём полиция становилась беспомощнее, город — темнее, а Томас — пустее.
Мы уходили в ночь, и Лондон, огромный, древний, с улицами, как вены, дышал вместе с нами. С каждой каплей крови, с каждым шёпотом Нихилуса миф становился плотнее, пока город сам не начал верить, что по его переулкам ходит не человек, а нечто древнее, неведомое, вечное.