Шаги в тумане
Туман опустился так низко, что казалось — город ушёл под воду. Фонари горели в мутном воздухе, как утонувшие солнца. Мы с Томасом — я внутри его сердца, Нихилус глубже, в самой крови — скользили по переулкам, чувствуя, как Лондон дышит страхом.
Жертва появилась, как и прежде, из мрака: женщина с корзиной, шаги тихие, взгляд усталый. Она не заметила, как туман стал гуще, как переулок будто сдвинулся, запирая выходы. Томас сжал нож. Его руки дрожали.
— Я не хочу, — шепнул он. — Я чувствую, как она дышит. Она такая же, как я.
Нихилус разразился шёпотом, тяжёлым, будто раскалённое железо скребло по камню:
«Sha'ruth nēmoth... h'garrath issu na-thraem...»
(Тьма не знает жалости, тьма питает миф, пока плоть течёт, как вино.)
Томас вздрогнул, глаза наполнились слезами.
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну? — прошептал он, почти не раскрывая губ.
Я ответил ему мягко, как когда-то в глубинах Скандинавии:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Женщина остановилась, прислушалась. Туман зашевелился, как живая ткань. Нихилус снова прошипел на своём языке, и звук его слов был, как звук разрывающихся цепей:
«Kha'lem othrus... dar'neth vorr...»
(Иди, сосуд. Соверши обряд. Дай мифу плоть.)
Томас шагнул. В его груди билось моё пламя, в его венах — шёпот Нихилуса. Он приблизился, и в этот момент город будто стал свидетелем: кирпичные стены, крысы в канавах, даже фонари — всё смотрело.
Нож вспыхнул холодом. Женщина обернулась. Её глаза расширились — и страх стал осязаемым. Это был не просто ужас за жизнь. Это был ужас мифа, который рождался прямо здесь, на грязной мостовой.
Крик сорвался с её губ, но туман проглотил его. Томас вонзил нож, и в этот миг Нихилус проревел:
«Sahl'morrath!»
(Да свершится!)
Женщина рухнула. Кровь впиталась в камни, как в губку. Легенда дышала.
Томас отшатнулся, нож выпал из руки. Он дрожал всем телом.
— Это я? Или это ты? — выдохнул он, глядя на меня во тьме.
— Всё одно, — прошептал я. — Но имя останется твоим.
Нихилус шептал ещё, его слова скользили по мостовой, как черви, проникая в щели:
«Nar'queth ahrum, dra'hoss vel shadar...»
(Город услышал. Город запомнил. Город теперь твой храм.)
И в этот миг мы почувствовали, как Лондон меняется. Улицы наполнились гулом, которого не слышали уши, но ощущала кожа. Газеты завтра напечатают новый крик, новое имя, и страх станет глубже.
Я ощутил, как Томас оседает внутри себя. Его дыхание рвалось, сердце билось, как в клетке.
— Я — не убийца, — шепнул он.
— Ты — сосуд, — сказал я. — Мы — шёпот. А миф — вот он, живой, идёт по этим камням.
Мы ушли в туман. Лондон шумел и жил, но теперь в его сердце билось нечто новое: шёпот на демоническом языке, шаги в тени и миф, растущий с каждой ночью.