Город просыпается
Лондон второй половины 1888-го уже не спал. После той первой ночи улицы стали похожи на венозную сеть, по которой бежала не кровь — страх. Фонари коптили и жёлтым светом сочились по булыжникам. Воздух был густым, как пепел. С каждым днём наш сосуд — Томас — становился всё тоньше: мы с Нихилусом жили в нём, как огонь в бумажном фонаре.
Слухи расползались быстрее, чем крысы. Женщины в переулках начинали шептаться о «невидимом» и «человеке в тени», о «руке с ножом». Газеты печатали заметки о загадочном убийце, и я чувствовал, как сама легенда, ещё не имея имени, дышит нам в затылок. В каждом шорохе, в каждом крике чаек над Темзой был вкус грядущего мифа.
— Смотри, — шептал Нихилус. — Смотри, как они сами плетут для тебя покров. Ты только держи ритм.
— Но зачем так много крови? — спросил я. — Мы хотели знака, а теперь они требуют продолжения.
— Страх требует подношений, — ответил он. — И чем глубже страх, тем прочнее миф.
Мы ходили по туманным кварталам, выбирая жертвы, как выбирают камни для мозаики. Каждая — со своей историей, со своим лицом, с теми же тенями в душе, что и у нашего сосуда. Томас всё чаще задыхался, его сердце било тревогу. Иногда по ночам он, дрожа, шептал:
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну?
Я отвечал, хрипя сквозь пламя ночи, словно ветер через шпили:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Он всхлипывал, а потом всё равно шёл со мной в тень. Мы выбирали улицу, ждали шорох шагов. Шепот Нихилуса становился тихим, почти нежным:
— Этот город — твой ритуальный круг.
— А если я нарушу его? — спрашивал я.
— Нарушь — и он сожрёт тебя. Веди — и он будет твоим сосудом.
И снова ночи, и снова кровь, и снова гул туманного города. Газетчики кричали: «Женщина найдена!» — и бумага летела с типографий, как чёрные птицы. Легенда получала имя. Туман пропитывался не только запахом гари и конского навоза, но и запахом мифа.
В эти часы я всё острее чувствовал: не только я управляю этим городом — сам город, его улицы, его страх управляют мной. Иногда Томас останавливался на мосту, смотрел в чёрную воду и шептал:
— Я — это я? Или я — это вы?
И Нихилус отвечал из глубины:
— Всё одно. Всё — сосуд. Даже ты. Даже я.
В такие минуты холод шёл по венам. Мы знали, что легенда уже живёт своей жизнью. Мы знали, что миф сильнее тела. И мы знали, что в этом мифе мы — не только авторы, но и пленники.
Ночь снова сгущалась. Мы слышали шаги следующей жертвы. И город слушал нас, как жрец слушает шёпот иконы.