Кровь на клыках
Метель загустела, словно сама ночь решила стать плотью. Их следы ломались, терялись в сугробах. Оставшиеся четверо сбились в неровную линию, шагая вслепую; кто-то шептал молитвы, кто-то бормотал имена, кто-то просто кричал, чтобы не слышать собственного сердца.
Я шёл позади, в теле зверя, чуткий к каждому их вздоху. Снег скрипел под лапами, уши ловили их слова:
— Оно рядом... оно дышит... — шептал первый.
— Это не человек... не медведь... — отвечала вторая, всхлипывая.
— Мы умрём... мы умрём... — шёлестел третий.
Нихилус, как всегда, был рядом, но теперь его голос звучал иначе — глубокий, как горная пропасть:
«Fabula se nutrit sanguine. Tempus est ostendere dentes.»
(Легенда питается кровью. Пора показать клыки.)
— Ты хочешь, чтобы я убил? — спросил я его, дрожа от холода и чужого страха. — Разве их гибель не приходит сама?
«Unus cadet a frigore. Unus cadet a pavoris. Unus debet cadere a te.»
(Один падёт от холода. Один — от ужаса. Один должен пасть от тебя.)
Впереди первый оступился, снег хлынул внутрь обуви, ноги свело. Он упал на колени, пытаясь подняться. Второй помогал, но в его глазах уже не было света. Я чувствовал, как холод и паника сжимают их сердца, как ледяные руки стирают дыхание.
Один — тот, что помогал — вдруг закричал, схватившись за грудь. Его лицо перекосилось. Снег окрасился слюной и кровью. Он упал, дрожа, и замер. Сердце его разорвалось, не выдержав смеси страха, холода и высоты. Это была смерть от ужаса, без моего прикосновения.
Остались трое. Их шаги стали беспорядочными, они бежали, не видя дороги, спотыкались, падали. Один оглянулся — и встретился со мной глазами. Его зрачки расширились, дыхание сбилось.
— Я не хочу... — сказал я, чувствуя, как лапы сами идут вперёд. — Но если миф нужен... пусть он будет полным.
Нихилус шепнул, как клинок по камню:
«Nunc mors tua est, sed vita fabulae nascitur.»
(Теперь его смерть твоя, но жизнь легенды рождается.)
Я прыгнул. Снег и кровь смешались. Его крик был рваным, как ткань палатки. Клыки вошли в плоть, тёплая жизнь ударила в горло. Я видел его глаза — не ненависть, не злость, только чистый ужас, превращённый в вечную историю. Он затих в моих лапах, и миф получил первую настоящую жертву.
Двое оставшихся закричали, рванули вниз по склону. Один поскользнулся, ударился головой о камень, снег окрасился алым. Его тело замерло, распластанное, как тряпичная кукла. Второй, последний, бежал дальше, не оглядываясь, крича в белую пустоту.
Я остановился, чувствуя, как кровь теплеет на клыках, как сердце зверя бьётся вместе с моим. Внутри была пустота и странное сожаление.
— Я сделал, что ты хотел, — прошептал я. — Но что теперь?
Нихилус ответил, и голос его был не шёпотом, а эхом вьюги:
«Nunc fabula vivit. Non iam es bestia, es terror. Homines narrabunt hoc per annos, donec mortui ipsi fiant fabula.»
(Теперь легенда жива. Ты уже не зверь, ты — ужас. Люди будут рассказывать об этом годами, пока мёртвые сами не станут мифом.)
Я поднял морду к ветру, рыкнул, и этот рык утонул в метели, как крик бога, которого никто не видел. И понял: трагедия стала легендой. Я стал дыханием этой легенды.