Разрыв
Ветер взревел, как зверь, пробираясь между склонами. Снег стал густым, тяжёлым, будто небо само обрушивалось на перевал. Палатка дрожала, ткань хлопала, как парус в бурю. Внутри — сбившееся дыхание, шёпот, стук металла. Их страх созрел, стал плотным, почти осязаемым.
Я стоял поодаль, сливаясь с белым, но чувствовал их — каждый вздох, каждое движение. Их мысли били меня, как камни. Один молился, другой шептал имя матери, третья цеплялась за амулет. Нихилус, скрытый в глубине, нашёптывал:
«Tempus est rumpere velum.»
(Пора разорвать завесу.)
— Я не хочу... — прошептал я, чувствуя собственные клыки. — Они ещё надеются.
«Spes est fragilis sicut nix. Frange eam.»
(Надежда хрупка, как снег. Сломи её.)
Ветер выдохнул, и вместе с ним — мой рёв. Ткань палатки содрогнулась, как живое тело, и под моими когтями расползлась, распоротая в одну бесшумную секунду. Воздух хлынул внутрь ледяной плетью. Фонарь опрокинулся, масло пролилось, запахло гарью. Они закричали. Крик был высоким, человеческим, настоящим.
— Выходи! — рявкнул один, выскакивая первым, босиком в снег.
— Бегите! — закричала девушка, пытаясь утащить товарища.
— Оно здесь! — сорвался третий, хватая нож.
Снаружи метель рвала их, как зверь. Они выбегали из разодранной палатки кто как — кто в одной рубахе, кто с сапогом, кто с пустыми руками. Их следы мгновенно затягивало снегом. Они сбивались в кучку, оглядывались, глаза расширены. В каждом взгляде — я, их ужас, их миф.
Я шёл следом, не спеша, чувствуя, как страх перемещается с одного в другого, как искра по сухим веткам. У одного уже сердце билось так, что кровь не успевала согревать тело. У другой дыхание стало судорожным, глаза стекленели от холода и ужаса.
— Зачем я это делаю, Нихилус? — хрипло спросил я. — Они ведь не враги.
«Non sunt hostes. Sunt semina fabulae. Sine fabulis non es.»
(Они не враги. Они семена легенды. Без легенд нет тебя.)
Впереди двое поскользнулись на насте, упали. Снег стал их ловушкой. Один поднялся, другой остался лежать, губы его посинели, глаза расширены. Холод и страх сделали своё быстрее, чем мои когти. Первый, помогая, оглянулся, увидел меня — тень на белом — и заорал так, что голос сорвался.
Они побежали вниз по склону, в темноту, где ветер выл сильнее. Один оторвался, упал, катился, оставляя борозду в снегу. Встал, шатаясь, сделал шаг — и упал снова. Его дыхание исчезало. Он умер не от зубов, а от паники, холода, собственного сердца.
Я остановился, чувствуя, как их жизни тают, как тепло покидает тела. Их смерть шла ко мне сама, без усилий. Внутри стало пусто.
— Это не охота, — прошептал я. — Это распад.
«Et sic nascitur fabula.»
(И так рождается легенда.)
Снег хлестал, как тысячи игл. Рваная палатка осталась позади, как раскрытая рана. Их крики растворялись в ночи. И я, стоя в буре, понимал: трагедия уже началась, и я — не только чудовище, но и дыхание этой трагедии.