Возвращение и отступление
Туман времени рвался клочьями, и я видел сквозь него — не города, не армии, а только серую гладь моря, сверкающую солнцем. Я выбирал. Я мог шагнуть в любой век, в любую плоть, но впервые за многие столетия захотел вернуться — не вперёд, не назад, а в тот самый миг, откуда ушла эскадрилья, только в другом месте.
Металлический нос самолёта дрожал. Волны подо мной были тёмно-зелёные, с белой пеной. Внизу — Мексиканский залив. В 700 километрах от точки исчезновения. Воздух был тяжёлый, солёный, пахнущий штормом.
Я наклонился над штурвалом, чувствуя, как тело пилота перестаёт быть моим. Сердце билось, как чужой барабан.
— Всё кончено? — прошептал я. — Или это только новый круг?
Внутри раздался голос Нихилуса, низкий, глубокий, как гул вулкана:
«Circulum non claudes nisi ipse te solveris.»
(Круг не замкнётся, пока ты сам себя не развяжешь.)
Я поднял взгляд — небо распахнулось. Лёд и огонь, века и мифы — всё смешалось в спираль. Я понял: пора выйти.
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну? — шёпотом сказал я в кабине, сжимая пальцами холодный металл.
Нихилус хрипел, сквозь пламя ночи:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Я вдохнул соль, раскрыл пальцы, и тело пилота опустело. Он обмяк на штурвале, глаза его закрылись. Моя сущность выскользнула, как дым из щели. Самолёт пошёл вниз, медленно, неуклонно, в тихую гладь залива.
Я уже был не здесь.
Вода не коснулась меня. Я парил, как тень, над Мексиканским заливом, и ощущал — впервые за долгое время — тишину. Ни двигателя, ни крика, ни шторма. Только я и Нихилус.
Мы медленно, как по ступеням, спускались в пещеру, где ждала медитация. Камень был влажный, холодный. Капли падали с потолка, как часы. Я сел. Закрыл глаза.
— Мы прошли от Вавилона до неба, — сказал я ему. — От храмов и жертв до морей и железных птиц. Я был царём, жрецом, воином, зверем, пилотом. И всё это время ты был рядом.
Голос Нихилуса был гулким, ровным:
«Tempora mutantur, vultus mutas, sed abyssus manet.»
(Времена меняются, ты меняешь лица, но бездна остаётся.)
— Мы создавали болезни и страх, легенды и мифы, — продолжил я. — Я чувствовал кровь, песок, соль, шерсть, металл. Я думал, что стану богом. Но теперь я сижу в этой пещере, как тогда, в начале, и всё ещё спрашиваю: зачем?
Нихилус замолчал на мгновение. Потом сказал:
«Quia fabula est ipsa meta. Dum narratur, tu vivis.»
(Потому что сама история — цель. Пока её рассказывают, ты живёшь.)
Я открыл глаза. В пещере была только тьма. Ни пламени, ни звёзд. Только я, дыхание, камень и голос, что жил глубже крови.
— Тогда пусть история подождёт, — сказал я тихо. — Пусть мир течёт без меня.
Я сложил руки, опустил голову. Нихилус обвил меня, как туман. Медитация поглотила нас обоих. Мы смотрели сквозь века, не вмешиваясь. Мир двигался, менялся. Мы — нет.