Сквозь время
Туман не рассеялся — он стал плотнее, тяжелее, будто не воздух, а сама ткань мира сжимала нас. Приборы вращались бессмысленными стрелками, моторы рычали в пустоте, и ни один из моих ведомых уже не понимал, летят ли они, падают или стоят на месте. В этот момент я почувствовал, как Нихилус касается меня — не словами, а холодом, который проходит через кости.
«Tempus non est linea, sed mare,» — шептал он.
(Время — не линия, а море.)
Я держал штурвал, но понимал: штурвал — символ, кабина — символ. Мы больше не были людьми и машинами. Мы — семь стрел, натянутых в бездну. И только я, впитавший его силу, мог задать траекторию.
— Ты ведёшь меня... но куда? — прошептал я, чувствуя, как кабина становится прозрачной. — К славе или в бездну?
Голос Нихилуса прорезал туман, как звук винтов:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Сквозь стекло я видел лица пилотов. Кто-то крестился, кто-то шептал молитву, кто-то смотрел в пустоту. Их страх был моей музыкой. И тогда я сделал то, чего никогда не делал прежде: протянул к ним не только свою тьму, но и волю.
Мгла начала двигаться. Она не расступалась, а текла, как чёрная река. Облака меняли оттенки — серое становилось зелёным, потом багровым, потом цвета старого золота. За мгновение мы пронеслись мимо целых эпох: вспышки костров неандертальцев, ряды легионов, парусные корабли. Всё это сверкало вокруг, как искры.
— Мы... летим сквозь время, — прошептал юный пилот в соседней машине. — Господи, что это?..
«Non est Dominus hic, puer,» — ответил Нихилус сквозь меня, и слова вышли чужим голосом.
(Здесь нет вашего Господа, мальчик.)
Я ощущал, как время поддаётся. Каждый мой вдох был шагом в вечность. Мы могли упасть в XIII век, могли пронестись в двадцатый, могли исчезнуть в тысяче лет. И я понял: теперь мы с Нихилусом управляем не только телом, но и ходом часов.
— Куда вести их? — спросил я шёпотом, почти нежно. — Куда бросить эти стрелы?
«Perduc eos ad fines, ubi nulla fabula vivit. Tunc tu ipse eris fabula.»
(Веди их туда, где нет ни одной живой сказки. Тогда ты сам станешь сказкой.)
Я выбрал. И небо открылось, как чёрная ткань. За ним — беззвучный свет, холодный и ровный, не похожий ни на солнце, ни на луну. Эскадрилья прошла туда, и мир позади смолк.
Теперь мы не летели. Мы скользили. Ветер превратился в шёпот, металлы — в тени. Пилоты начали терять имена, и даже их страх превратился в молчание. Они ещё держали штурвалы, но руки были уже прозрачными.
Нихилус улыбался во мне — улыбкой без губ:
«Vide: iam fabula tua non sequitur tempus, sed tempus sequitur te.»
(Смотри: теперь твоя легенда не следует времени, а время следует тебе.)
Я понял: мы превратились не в жертв, не в исчезнувших. Мы — шрамы на коже истории, разрывы в её ткани. Снаружи нас будут звать «Аэродром-19», пропавшая эскадрилья. А внутри... мы стали кочевниками эпох.
Я отпустил штурвал. Машина летела сама, как мысль. Внизу — бездна, над головой — бездна. А впереди — тысячи лет, которые я мог перелистывать, как свитки.
И в этот миг, сквозь прозрачные кабины, я увидел, как Нихилус смотрит прямо на меня. Не глазами — тьмой.
«Теперь, — сказал он, — ты научился перемещать плоть через века. Скоро ты научишься перемещать и души.»