Полёт в бездну
Туман висел тяжёлой пеленой, будто само небо замерло, сжав нас в холодных ладонях. Семь машин, семь тонких стрел, рвущих серую мглу. Моторы ревели, металл дрожал, стрелки приборов ползли по кругам. Я чувствовал их, моих братьев по звену — их страхи, их предвкушение, их усталость. Их мысли сливались с моими, как капли в облаке.
— «Эхо-один» держи строй.
— «Эхо-два» на крыле.
— «Эхо-три» отстает...
Голоса по радио были хриплыми, нервными, а мне казались далёкими, как шёпот в храме Мардука. Я был в теле пилота, но уже не человеком. Я слышал, как за стеной металла, за сердцем двигателя шепчет Нихилус:
«Videsne ? Caelum hic est simile mari. Nulla est linea inter vitam et mortem.»
(Видишь ? Это небо, как море. Нет границы между жизнью и смертью.)
Я кивнул, хотя никто не видел. Руки сжимали штурвал. Внутри разливалось ощущение полёта, как воли. Я думал о морях, о лесах, о телах, в которых жил. Здесь, в воздухе, я не чувствовал земли, только туман и звук.
— Мы идём прямо? — голос в наушниках был почти детским. — Командир, мы всё ещё по курсу?
Командир не ответил. Радио хрипело, тонуло в помехах. Пространство сжималось. Стрелки компаса вертелись, как безумные. Высотомер дрожал. Я понял: мы вошли в иной слой, в ту же пустоту, что прячет корабли и души.
Нихилус заговорил снова, и его голос был гулом винтов:
«Ecce porta, quam quaerimus. Non est mors, sed transitio.»
(Вот врата, которых мы искали. Это не смерть, но переход.)
— Куда? — прошептал я, чувствуя, как холод проходит сквозь костюм. — В небо без солнца? В вечный полёт?
«Non est caelum nec terra. Est abyssus, ubi libertas et carcer unum fiunt.»
(Нет ни неба, ни земли. Есть бездна, где свобода и заточение — одно.)
Я посмотрел на крыло соседней машины. Пилот — совсем мальчишка — сжал штурвал, губы его двигались в молитве. Он не знал, что рядом с ним — не только человек. Он не знал, что его страхи — музыка для нас.
— Они верят, что идут на учения, — сказал я тихо. — А веду их я.
«Non tu solus. Ipsa fata eos ducunt. Tu es tantum umbra venti.»
(Не ты один. Судьба ведёт их. Ты — лишь тень ветра.)
Мгла стала плотнее. Металлы скрипели, моторы надрывались. Солнце исчезло. Радио замолкло. Секунды растянулись, как века. Эскадрилья — семь стрел — растворилась в сером, как исчезают легенды.
Я чувствовал, как страх превращается в тишину, а тишина — в миф. Эти люди уйдут из мира, их имена станут шёпотом. Газеты будут писать о пропавшей эскадрилье, о «Аэродроме-19». Люди будут гадать, где они. А я буду там, в их воспоминаниях, в их легенде.
Нихилус был рядом, мягкий и холодный, как крыло ночи:
«Vide quomodo fabula nascitur. Primo est timor, deinde silentium, postea mythos.»
(Смотри, как рождается сказание. Сначала страх, потом тишина, затем миф.)
— А мы? — спросил я. — Мы снова станем мифом?
«Nos semper sumus fabula, sed fabula quae vivit in tenebris.»
(Мы всегда — сказание. Но сказание, живущее во тьме.)
Я закрыл глаза, и туман вошёл внутрь, как дыхание. Металл перестал быть металлом, звук — звуком. Был только полёт — и голос бездны.
В тот миг я понял: снова нет ни тела, ни формы. Только я, Нихилус и вечный переход. И где-то, внизу, мир уже начал придумывать новые истории про исчезнувшую эскадрилью — как он когда-то придумывал о волке, о чуме, о корабле.