Отделение
Лес лежит безмолвный. Снег больше не скрипит — он глушит шаги, как саван. Луна висит низко, холодная, как нож. Внизу, у деревни, люди вновь зажгли костры. Они поют псалмы и шепчут заклятья, чтобы отогнать то, во что уже не верят, но всё ещё боятся.
Я сижу на камне, в теле волка, тяжёлом, измученном. Лапы дрожат; шрамы от ядер ноют; дыхание стало прерывистым. В воздухе пахнет не только страхом, но и усталостью охоты. Я чувствую, что близок конец.
— Ты ведёшь меня... но куда? — выдыхаю я в ночь. — Мы охотились, мы рвали их, мы сеяли ужас. Это ли было нужно?
Голос Нихилуса приходит не как шёпот — как тьма, растекающаяся по снегу:
«Non opus erat, sed erat necessarium. Timor est semen potentiae. Vivodors tuae, cruentum opus, fundamentum fabulae facta sunt.»
(Не нужно — но необходимо. Страх — семя силы. Твои живодёрства, кровавая работа, стали основанием сказания.)
Я опускаю голову, шерсть намокает от крови и снега. Перед глазами — дети, женщины, охотники. Их крики, их бег, их беспомощность.
— Мы превратили боль в легенду, — шепчу я. — Но какой ценой?
«Pretium est anima. Fabula caret misericordia. Lupus carnem frangit, sed etiam fabulam fabricat.»
(Цена — душа. У сказания нет милосердия. Волк ломает плоть, но кует сказание.)
Ветер рвёт ветви. Где-то внизу лает собака, чувствует мою слабость. Я чувствую, как из меня уходит сила, как легенда становится самостоятельной. Уже без меня они рассказывают новые истории: что я крылатый, что я хожу на задних лапах, что я — дьявол.
Я смотрю на свои лапы, на когти, что ещё час назад рвали плоть.
— Я устал, — говорю я. — Я не волк, не демон. Я — тень. Отпусти меня.
Голос Нихилуса становится мягче, но тяжелее:
«Tempus est. Fabula ambulat sine carne tua. Discede, sed memineris: nigredo manet.»
(Время пришло. Сказание идёт без твоей плоти. Уходи, но помни: чёрнота остаётся.)
Я закрываю глаза. Вдруг вокруг — не снег, а бесконечная тьма. Я ощущаю, как моё сознание вытягивается из зверя, как нить из ткани. Лапы тяжелеют, дыхание замирает. Тело волка падает на снег, оставляя только пар из пасти.
Мы с Нихилусом стоим над этим телом, уже без формы, как два силуэта из дыма. Внизу люди увидят лишь мёртвого зверя. Но легенда пойдёт дальше.
— Quid sumus nunc? — спрашиваю я. — Кем мы стали после всего?
«Philosophia est umbra vitae. Nos sumus experimentum et observatio.»
(Философия — тень жизни. Мы — опыт и наблюдение.)
Мы смотрим на звёзды. Снег перестаёт идти. Где-то далеко колокола звонят за упокой. Я чувствую, что мы опять — духи, лёгкие, как дым.
— И всё-таки, — шепчу я, — боль, которую мы дали, останется в людях. Может быть, миф был не стоит этой боли?
Нихилус отвечает, и его голос звучит как рык ветра:
«Fabulae non nascuntur sine sanguine. Sed sanguis transit, fabula manet. Et tu manes.»
(Сказания не рождаются без крови. Но кровь проходит, сказание остаётся. И ты остаёшься.)
Мы скользим вглубь леса, туда, где старые пещеры, где мхи как бороды древних богов. Там мы найдём новое укрытие, новую медитацию. Тело волка остаётся позади, а впереди — тьма, молчание и вечное наблюдение.