Последние охоты
Туманы Жеводана стали тяжелее, как если бы сама земля дышала страхом. Снег перестал искриться — теперь он серый, пропитанный пеплом костров. Кресты выросли в полях, как чёрные деревья. Люди начали приходить сюда издалека: охотники, солдаты, священники. Они строили сети, ставили капканы, приносили яд — всё, чтобы поймать и убить тень, что скользила в лесу.
Я лежу на вершине утёса, смотрю вниз на их лагеря. Сотни костров, ряды пушек, ружья с ядрами. Они молятся, шепчут, читают заклинания. Слух о звере уже перешёл границы — теперь это не просто история деревни, это шёпот королей, это письма в Париж, это страх в монастырях.
Внутри меня двоится: плоть волка и душа, что помнит всё. Нихилус — рядом, в каждом моём дыхании, в каждом толчке сердца.
— Ты ведёшь меня... но куда? — спрашиваю я, глядя на их костры. — К славе или в бездну?
Голос приходит, как шелест мёртвых трав:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Ветер рвёт мне шерсть, пахнет серой и свинцом. Я вижу, как они кладут мясо, пропитанное ядом, на тропу. Ловушки, капканы, крючья. Их молитвы звучат громче, чем барабаны.
Ночью я выхожу. Луна — тонкий серп. Снег хрустит, но я неслышен. Мясо лежит на тропе. Я чувствую запах яда — горький, как мёд смерти. Я обхожу, оставляя следы, которые ведут их в ложь. Пусть боятся ещё сильнее.
— Они думают, что убьют тебя, — шепчет Нихилус. — Но они кормят твоё имя.
Я слышу, как старухи в деревнях рассказывают детям: «Он не зверь, он демон». Слухи растут. Меня рисуют на стенах церквей — когтистого, с горящими глазами. Люди приходят в лес с ружьями, но уходят с историями, которые страшнее любых ран.
Я нападаю на караваны. Кровь — как горячая роса на лапах. Я слышу их крики, их молитвы. Охота становится ритуалом. Я чувствую, как легенда отрывается от меня: уже есть песни, которые поют обо мне, хотя я ещё жив. Уже есть рисунки, где я выше деревьев, хотя я — лишь волк.
На рассвете, у ручья, я пью воду. Снег тает на моей спине. Тени длинные. Я смотрю на своё отражение: волчья морда, глаза — не волчьи. Там — я и Нихилус.
— Когда всё это закончится? — спрашиваю я. — Когда миф станет сильнее меня?
Голос отвечает мягко, как шаги по мху:
«Cum fabula ambulat sine carne tua. Cum homines timebunt etiam postquam lupus morietur.»
(Когда сказание пойдёт без твоей плоти. Когда люди будут бояться даже после смерти волка.)
В тот день охотники выстрелили в меня ядром. Огонь прошёл сквозь бок. Я упал, снег стал красным. Но я поднялся и ушёл, оставив за собой след, который вёл их в ночь. Они кричали: «Он не умер! Он не умер!» Их голоса дрожали.
Ночью, в глубине леса, я лёг в нору. Ветер гнал по веткам снег. Я слышал, как где-то далеко люди поют песню о звере, которого не могут убить. Я закрываю глаза, и Нихилус шепчет:
«Hoc est momentum, ubi fabula fit numen.»
(Это миг, когда сказание становится богом.)
Я понимаю: даже если плоть падёт, имя будет жить. Я — больше не просто зверь. Я — миф, который будет скользить по их ночам, даже когда меня не станет.