Охоты и ядро
Лес был мокрым от тумана. Стволы сосен стояли, как колонны древнего храма, по которому я скользил, сливаясь с тенями. Под лапами трещал иней. Запах крови и железа висел в воздухе. Снова зазвонили колокола в деревнях, снова поднимались кресты, снова дети шептали имя, которого не знали.
Внизу, в ущелье, горели костры. Люди собрались стаей — мушкеты, сети, копья. Но в их руках появились новые, тяжёлые ружья — оружие с железными сердцами, с ядрами. Слухи шли: привезли артиллерию, чтобы убить зверя.
Я остановился на гребне. Сердце зверя билось медленно, как барабан. Сердце моей души — быстро, как рой пчёл.
— Ты ведёшь меня... но куда? — прошептал я, и пар шёл из пасти. — К славе или в бездну?
Нихилус ответил, хрипя сквозь ветви, его голос был похож на шелест мёртвых листьев:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Я скользнул вниз, между деревьев. Люди шептали молитвы. Один из них — молодой, с дрожащими руками — держал мушкет с ядром. Его дыхание пахло страхом и потом. Я слышал его пульс.
Прыжок. Снег взорвался. Он успел выстрелить — огонь полоснул мне по боку, горячее, чем любой мороз. Я почувствовал, как железо рвёт плоть зверя. Но боль не остановила. Клыки нашли мягкое. Он упал. Другие кричали, тянули сети.
Я рванулся в сторону, к скалам. Снег стал красным. Я ощущал, как легенда меняется: теперь я не просто чудовище. Я — демон, которого не берёт железо. Они кричали: «Он не умирает! Он не умирает!»
Ночью, в своей норе, я вылизывал рану. Кровь была тёплой, пахла землёй.
— Их ядра — не их страх, — прошептал я. — Но их страх сильнее яда.
Нихилус тихо рассмеялся:
«Timor est melior quam ferrum. Dum timent, tu vivis.»
(Страх сильнее железа. Пока они боятся — ты живёшь.)
Я чувствовал, как шёпот из деревень растёт. Старухи говорили: «Это не зверь. Это наказание». Священники шептали имена святых. Солдаты писали домой: «Мы стреляем — он не падает».
Легенда нарастала, как лавина. Я ощущал, как слова людей меняют меня: уже не волк, а чудовище; уже не чудовище, а миф. И миф этот шёл впереди меня, как тень, как дым, пугая даже тех, кто никогда меня не видел.
На рассвете я вышел на опушку. Снег искрился. Издалека доносились удары барабанов. Они пришли с новыми пушками, тащили их на санях. Я поднял морду к небу.
— Quo vadimus, Nixilus? — спросил я. — Что будет дальше?
«Omnia fabulae fiunt. Fabulae fiunt numina.»
(Всё становится сказанием. Сказания становятся богами.)
Я понял: ядро не убьёт меня. Даже если плоть падёт, останется вой, останется имя. И имя будет жить, пока живы их страхи.
Я прыгнул в снег, и в этот миг мой вой расколол воздух. Он был не только волчьим, но древним, человеческим, колдовским. Луна дрогнула, как зеркало. Люди внизу крестились, бросали факелы.
И я ушёл обратно в лес, оставив кровь и следы, но главное — оставив миф, который рос, как дерево, корнями уходя в их ночные страхи.