Апогей легенды
Ветер рвал горные хребты, гнал снег по склонам, стелил белые простыни по крышам Жеводана. Зимнее солнце вставало тусклым и беспомощным, будто само боялось заглянуть в долину. Собаки выли ещё до рассвета. Колокола били тревогу, но даже их бронзовый голос звучал глухо в этой белой тишине.
Я, слиянный с телом зверя, сидел на вершине холма. Под лапами хрустел ледяной наст, клыки сверкали в полумраке. Внизу мерцали огоньки факелов — шли крестовые отряды, вооружённые мушкетами, копьями, сетями. Люди — охотники. Люди — добыча.
Внутри меня разгорался старый диалог, знакомый, как боль:
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну? — я выдохнул слова паром, и пар лег на снежную корку.
Нихилус хрипел сквозь ветер, его голос был то как шелест хвои, то как гул каменных арок:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Эти слова обжигали холодом сильнее, чем ветер. Я чувствовал, как легенда набухает, как слухи из деревни в деревню бежали быстрее снегопадов. Они не знали, кто я — демон, проклятие, существо из ада? Они сами строили мой облик, сами усиливали его каждое утро.
Снег скрипел под сапогами людей. Слышал их сердца, запах пота, копоти, масла ружей. Читал их страх как книгу: каждый удар сердца — слово, каждая дрожь пальцев — запятая.
«Incipe,» — шепнул Нихилус. — «Vox tua in corde eorum tremat.»
(Начни. Пусть твой голос дрожит в их сердцах.)
Я прыгнул вниз, как тень, как лавина. Снег взорвался. Первый охотник не успел даже крикнуть, только ружьё глухо лязгнуло об лёд. Другой развернулся, упал, упал факел — огонь зашипел в снегу, задымив. Их крики взвились в небо, как стая ворон.
Я не убивал всех. Я уходил, оставляя следы, кровь, страх. Страх был важнее крови. Страх — корень власти.
Ночью, отмыв пасть снегом, я лежал в норе, слыша, как вся долина шепчет обо мне. Старухи крестились, священники читали литании, солдаты писали письма домой, не зная, доживут ли до утра. Я пил этот шёпот, как воду.
— Их страх — наша пища? — спросил я, лёжа на лапах, глядя в тёмную дыру неба.
«Ita,» — Нихилус был близко, его дыхание холодило внутренности зверя. — «Timor est melior quam sanguis. Illi timent, et dum timent, tu crescere potes.»
(Да. Страх слаще крови. Пока они боятся — ты растёшь.)
Я вспомнил свои прошлые воплощения. Жрецы, короли, воины. Люди. Теперь я — зверь. Но легенда всё равно шла за мной, как тень, обретая плоть в людских умах.
Я начал ощущать странное: звериная плоть меняет мою мысль. Я стал внимательнее к запахам, движениям, к шорохам травы. Моя душа училась у волка — терпению, охоте, выживанию. И вместе с этим росла новая мудрость: легенда живёт не только в крови, но и в том, как её рассказывают.
Они пришли массами. Сетями, мушкетами, псами. Крестились. Окропляли снег святой водой. Священник, дрожа, читал слова, которых не понимал:
«Vocatus... anḥma... abyssus...»
Я, слыша эти звуки, едва не зарычал. В этих словах была память о древних храмах, где я когда-то стоял человеком. Круг замыкался.
— Нихилус, зачем всё это? — спросил я тихо, чувствуя, как рвутся сети, как кровь капает на снег. — Я был жрецом, воином, королём. Теперь я зверь. Что дальше?
Нихилус ответил мягко, как ледяной поток:
«Quia anima tua est flumen, et ego sum mare. Omnia flumina in mare revertuntur.»
(Потому что душа твоя — река, а я — море. Все реки возвращаются в море.)
Эти слова резанули сердце, как коготь. Я понял: он ведёт меня не по прямой дороге, а по кругам. Каждый раз — новое тело, новая маска. Но цель одна — собирать страх, превращать его в легенду.
Внизу, в долине, зажигались новые факелы. Я видел сотни точек света. Они шли, они звали меня чудовищем. Я поднял морду к луне, и впервые мой вой был не просто звериным — он был древним, человеческим, колдовским. Луна дрогнула, как зеркало.
— Hoc initium est tantum, — шепнул Нихилус. — «Quod fabulae in terris nascuntur, in aeternitate manent.»
(Это лишь начало. То, что рождается на земле, остаётся в вечности.)
Я понял: меня не поймают. Даже если убьют тело — легенда уже живёт. А легенду не сжечь, не расстрелять, не загнать в сеть. Легенда — бессмертна.
И я снова спустился в лес, в туман, в холод. Мои лапы оставляли следы, но мой страх уже перестал быть моим — он стал их страхом. И в этом союзе страха и крови рождалось что-то новое, большее, чем человек, большее, чем волк.