Ночь первых охот
Туман стелется по низинам, густой, как молоко, в нём тонут изгороди и кресты. Снег уже не белый — серый от копоти костров. Собаки во дворах воют, чувствуя меня, хотя ещё не видят.
Я лежу в высокой траве, чуя запах железа, смолы, пота и страха. Это идут охотники. У них ружья и факелы. У них молитвы на устах. У меня — клыки и тьма.
Внутри меня шевелится голос, тяжёлый, как камень:
«Incipe. Vox tua in corde eorum tremat.»
(Начни. Пусть твой голос дрожит в их сердцах.)
Я вдыхаю. С каждым вдохом мир становится ярче: слышу, как сердце кричит у каждого человека, как вены под кожей бьют барабаном. Я чувствую каждую каплю крови, как вино в чаше.
— Зачем? — шепчу я внутри зверя. — Это ли мой путь?
«Non est iter, est natura. Lupus es, et lupus venit nocte.»
(Нет пути. Есть природа. Ты волк, и волк приходит ночью.)
Я выхожу из травы. Снег трещит под лапами, но я неслышен. Только пар из пасти поднимается к луне. Факелы колышутся, охотники вскидывают ружья. Их пальцы дрожат.
— Ты ведёшь меня... но куда? — повторяю я, как заклинание.
«Enginn getur greint á milli...» — шепчет Нихилус, и древний холод пробегает по моей спине.
Я прыгаю. Ружьё не успевает выстрелить. Крик. Тепло крови. Ветер подхватывает запах, разносит по полям. Луна глядит, как свидетель.
Снова в лесу. Я бегу, ощущая силу лап, ритм сердца зверя. Но внутри меня ещё человек, который смотрит на свои руки и не узнаёт их.
— Я больше не я, — говорю я. — Я легенда.
Нихилус отвечает мягко, как будто гладит когтями:
«Nunc es fabula, et fabula te vivit. Carnem habes bestiae, sed oculi tui mei sunt.»
(Теперь ты — сказание, и сказание живёт тобой. Плоть у тебя звериная, но глаза — мои.)
С каждым нападением растёт шёпот в деревнях. Старухи шепчут про проклятие. Священники читают экзорцизмы. Дети плачут во сне. Я сижу на камне, омывая пасть снегом, и слышу их страх как музыку.
— Их страх — наша пища? — спрашиваю я.
«Ita. Timor est melior quam sanguis. Illi timent, et dum timent, tu crescere potes.»
(Да. Страх слаще крови. Пока они боятся — ты растёшь.)
Я ощущаю, как легенда набирает плоть. Теперь я не просто зверь. Я — образ, который они рисуют в ночи. Я — их собственный кошмар, оживший в сугробах Жеводана.
Ночь становится длиннее, холод глубже. Но во мне рождается новая жизнь — волчья, дикая, бессмертная. И Нихилус шепчет, как колокол:
«Hoc initium est tantum. Quod fabulae in terris nascuntur, in aeternitate manent.»
(Это лишь начало. То, что рождается на земле, остаётся в вечности.)