Лавина
Город встретил меня запахом дыма, мокрого камня и гнили. Узкие улочки, кривая брусчатка, крыши, с которых капала холодная вода. Люди жались к стенам, как мыши, боясь даже взглянуть друг другу в глаза. Слухи о «чёрной хвори» пришли раньше меня, но они не знали, что сама тьма вошла в их ворота.
Толпы шумели у храмов, и воздух густ от запаха ладана, серы, жертвенной плоти. Крики священников, удары в колокола, дым и молитвы поднимались к небу. Я чувствовал себя чужим в этом празднестве богов, потому что шёл не молиться — я нёс то, что будет сильнее их богов.
В моём разуме шёл шёпот, глубже барабанов, тяжелее колоколов:
«Vocare... pestis... animarum...»
(Призывай... чуму... душ.)
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну? — прошептал я, закрывая глаза. Моё тело дрожало, травник внутри меня пытался закричать, но его голос уже был лишь эхо.
И Нихилус ответил, хрипя сквозь пламя ночи:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Наутро я вышел на рынок. Сотни лиц — серых, испуганных — тянули руки к святой воде, к травам, к талисманам. Я поднялся на ступени церкви, ветер рвал мою рваную одежду, будто сам Один слушал мои слова. Я говорил им о защите, давал отвары, но в каждом отваре была капля моего замысла.
Смерть теперь была не просто тенью в лесах — она вошла в каменные стены, в воду колодцев, в дыхание толпы. Люди кашляли, плакали, падали. Монахи писали хроники дрожащей рукой: «mors nigra venit» (чёрная смерть пришла).
Ночами я сидел в узкой каменной келье, а вокруг раздавались стоны, и говорил с Нихилусом:
— Скажи, зачем это? Ради чего эта тьма?
— Quia in morte est veritas. — ответил он. — Quia per timorem fiunt legendae.
(Потому что в смерти истина. Потому что через страх рождаются легенды.)
— И мы тоже станем легендой?
— Jam sumus. — он засмеялся. — Audies vocem tuam in saecula.
(Мы уже ею стали. Ты будешь слышать свой голос сквозь века.)
Я опустил голову. Капли воды падали с потолка, как медленные удары часов. Я чувствовал, как каждый вдох города становится кашлем, как каждый вздох превращается в предсмертный хрип.
Это уже не была просто болезнь. Это была лавина, катящаяся по Европе. Я и Нихилус сидели в её центре, как два камня, вокруг которых кружилась река, и понимали: круг замыкается.