Распространение
Лес дышал тяжело. Ночь опустилась, как саван, и сквозь ветви бежали серые тени. Мой сосуд — тело травника — стал сильнее: дыхание глубже, руки привычно мешали отвары, шёпот Нихилуса густел, словно туман над болотами.
Деревня умирающих теперь была лишь точкой в череде. Смерть ползла дальше, как холодный змей, прокрадываясь по тропам, дорогам, караванам. Слухи о «чёрной хвори» уже шли к ярмаркам, монастырям, рынкам. Люди крестились, жгли травы, окуривали дома, но страх был сильнее дыма.
— Þeir hlaupa... þeir biðja... þeir vita ekki... — шептал Нихилус.
(Они бегут... они молят... они не знают...)
Я стоял на холме, глядя, как огни соседней деревни дрожат, как свечи в руках тех, кто пытается молиться. Их вера была тонкой тканью, которую чума рвала без усилий.
— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну? — прошептал я в темноту, сжимая виски.
И Нихилус ответил, хрипя сквозь пламя ночи:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Я закрыл глаза. Ветер был полон запаха гари, гнили и ладана. Это было дыхание будущего.
Мы с Нихилусом работали ночами. Я смешивал травы, порошки, сушёные корни, его шёпот направлял меня, как рука ведёт клинок:
«Vocare... pestis... in silentio...»
(Призови... чуму... в тишине...)
Сначала смерть приходила тихо — усталость, тяжесть в груди, лёгкий жар. Потом — кашель, кровавые пятна, крики. Люди пытались бежать: в лес, к рекам, к городам. Но болезнь бежала вместе с ними, как их собственная тень.
Я видел, как матери в отчаянии сжимали детей, как священники падали на колени, как воины бросали мечи, не в силах сражаться с невидимым врагом. Их страх был моей музыкой, их молитвы — эхом в моих жилах.
— Þú sérð, — сказал Нихилус. — Þeir munu skapa söguna þína með dauða sínum.
(Ты видишь. Они создадут твою историю своей смертью.)
Я понимал: чума — это не просто смерть. Это зеркало. В нём люди видят свою хрупкость, свою жадность, свои страхи. И в этом зеркале я был их отражением, их тенью.
По ночам, когда мир затихал, я садился на камень в сердце Тевтобургского леса. Мхи впитывали мои слова, деревья склонялись, словно слушали. И я говорил с Нихилусом:
— До каких пределов можно вести эту тьму? Есть ли конец?
— Non est finis. Est circulus. — ответил он.
(Нет конца. Есть круг.)
— Значит, всё это — лишь дыхание бездны?
— Ita est. Nigra mors est philosophia tua. Quo magis homines timent, eo magis vivis.
(Так и есть. Чёрная смерть — твоя философия. Чем больше люди боятся, тем сильнее ты живёшь.)
Я смотрел на луну сквозь ветви. Она была красной, как капля крови на снегу. Где-то внизу кричала сова, где-то вдалеке вздыхала умирающая деревня. И я чувствовал: наш путь только начинается.