Umbra Aeternus

Тевтобургский лес шумел, будто дышал вместе со мной. Каждое дерево, каждая ветка, каждый мох ощущал моё присутствие, как если бы сама природа понимала, что тьма пришла навсегда. Я шагал через корни и трещины в земле, а тело травника было полностью моим, его дыхание — моим дыханием.

 Нихилус шептал рядом, скользя в мыслях, как черный ворон:— Blōþus fluitat, anḥma crescit. Теперь смотри, как смерть рождается. (Кровь течёт, сущность растёт. Теперь смотри, как рождается смерть.) Я собрал первые ингредиенты: чёрный мох, кору тёмных деревьев, корень ядовитой гравилаты. Каждая часть леса, каждый цветок и травинка становились инструментом моей власти. Я ощущал, как страх и болезнь впитываются в почву, как дыхание леса готовит путь для чумы. 

Наутро я спустился к первой деревне. Дым от костров ещё поднимался к небу, а люди занимались своими делами: женщины месили тесто, дети играли у ручьев, старики молча сидели на скамьях. Никто не знал, что смерть уже идёт за ними тихо, как тень.— Þeir sjá ekki þig ennþá... — прошептал Нихилус. (Они ещё не видят тебя...)Я коснулся травника-носителя крохотным порошком из корней, и он проник в воздух, впитывая лёгкие первых жертв. Я слышал, как в их телах зарождается слабость, как кровь медленно меняется, и каждый вдох становился предвестником страха.— Мы начинаем, — сказал я себе, — и никто не поймёт, что пришло из тьмы. 

Первые крики появились через несколько дней. Сначала тихие стоны стариков, затем кашель женщин, потом безумное дрожание детей. Я стоял на вершине холма и наблюдал, как лес несёт тьму в деревню, как ветер распространяет её, как земля становится носителем смерти.— Ætʿlam venit. Mortus venit. — прошептал Нихилус. (Вечность приходит. Смерть приходит.)Я вошёл в души людей, чувствовал их страх, их молитвы, их попытки понять, что происходит. Я отвечал им лишь шёпотом тьмы: «Vocjan... obscura... mortus... fractum...» (Призываю... мрак... смерть... разрушение...)Их глаза наполнялись ужасом, но они ещё не знали истинной природы чумы. 

Я улыбнулся. Сила моего нового тела переплеталась с древней мудростью Нихилуса, и мы наблюдали, как болезнь растёт и меняется, как живые становятся её сосудами, а страх — её пищей.— Смотри, как они бегут, — сказал Нихилус. — Их страх — наш двигатель. Их отчаяние — наша симфония.Я понимал, что это не просто болезнь. 

Это философия, воплощённая в ужасе. Каждая сломанная спина, каждый стон, каждая слеза — часть замысла, который я веду тысячелетиями. Вечерами я сидел в тени леса, наблюдая, как деревня теряет ритм жизни, как люди начинают бояться друг друга. Я разговаривал с Нихилусом, его голос шёл из самой глубины моей души:— Fatum eorum est in manibus tuis. Sanguis et plorare, æterna memoria. (Их судьба — в твоих руках. Кровь и плач — вечная память.)— И как далеко мы можем зайти? — спросил я. — Достаточно ли силы одного человека, чтобы разжечь такой огонь смерти?— Nigra mors non питается только числом. Она питается страхом, неверием и забытием. Ты — её сердце. — ответил Нихилус, — И когда люди будут думать, что всё окончено, ты уже будешь в их тенях, в каждом вдохе, в каждой капле пота, в каждом шёпоте. 

Я улыбнулся, ощущая, как кровь в венах травника стала моей кровью, а его страхи — моими инструментами. Чума росла, медленно, но уверенно, и лес шептал мне свои старые секреты: где спрятать новые очаги, куда ветер донесёт пыль, как вода ускорит ход болезни.— Ætʿlam venit, ego cresco, blōþus est potentia. — шептал я себе, и эти слова вибрировали в сердце леса. (Вечность приходит, я расту, кровь — это сила.)Я смотрел на горы дыма и слышал крики в деревне, зная, что наша работа только началась. Это был первый акт великой трагедии, которую мы с Нихилусом сплели вместе. Мы были одновременно наблюдателями и творцами, тенью и смертью, которая медленно, но верно охватывала мир. И в этот момент я понял: эпоха Рагнара осталась далеко позади. Новая эпоха — эпоха чумы и страха — только начинается. Моя тьма вплелась в ткань мира, и никто больше не сможет сказать, где кончается жизнь, а где начинается смерть.