Осада Парижа
Горизонт Франкии дрожал. Вдоль реки плыли сотни кораблей — их чёрные и пёстрые паруса были как крылья ворон, и земля содрогалась от их песен. Никто не видел ещё такой силы: север пришёл не как тень, а как буря, что сметает всё. Париж стоял на острове, обвитый реками, стены его сияли башнями, а колокола звали к молитве. Франки молились святому Дионисию и Марии, ставили кресты на бастионах, верили, что ангелы защитят их. Но с запада шёл Рагнар — и в его сердце уже жили и Один, и мы: я и Нихилус.
Накануне великой битвы Рагнар сидел в шатре. Воины пили мёд, пели песни, стучали по щитам, а он молчал. Я явился ему, и за мной — тень, что ползла по стенам, Нихилус. Рагнар: — Они прячутся за крестами, думая, что их бог сильнее. Скажи, ты, кто ведёшь меня, как мне сокрушить его стены? Я: — Железо сокрушает камень. Но души сокрушают города. Дай своим воинам не только добычу, но и обещание вечности. Пусть они знают: если падут здесь, их имя будет жить вечно. Нихилус (шепчет, будто капает в ухо): — И ещё. Не бойся их святынь. Сожги кресты, растопчи алтари. Каждый вопль их священников — твой щит. Каждый страх их женщин — твоё копьё. Париж падёт не от стен, но от ужаса. Рагнар сжал кулак и сказал: — Так тому и быть. Пусть утро станет судом для них и славой для нас.
На заре корабли сомкнулись, как чёрное море. Викинги били в барабаны, рога ревели, крики «ᚱᚨᚷᚾᚨᚱ!» (Ragnarr!) сотрясали воздух. Парижские стены ответили колоколами, что били в тревогу, словно сами небеса дрожали. Лестницы поднялись к стенам, тараны били в ворота. Франки стреляли из арбалетов, лили кипящую смолу, пели гимны, надеясь, что их бог услышит. Но Рагнар, в чёрном плаще, шёл впереди, и в его глазах пылала не только ярость, но и тень бессмертия. Среди криков и грохота я вновь вошёл в него. Его голос стал громом:— Смотрите, франки! Ваш бог не защитил вас! Сегодня — вы даёте нам золото, завтра — души ваши будут принадлежать мне! Воины его закричали, и страх охватил защитников. Даже христиане шептали: «Diabolus... non homo...» — дьявол, не человек.
Вечером Париж дрожал. Франкские графы принесли дары: золото, серебро, чаши церковные, даже мощи святых. Они молили уйти. Рагнар стоял на холме, смотрел на горящий закат, и ветер носил пепел. Рагнар: — Я мог взять город, но беру их сердца. Они заплатили, чтобы жить. Это значит — они уже мертвы. Я: — Ты понял суть. Город можно сжечь — но страх живёт дольше огня. Нихилус: — И этот страх будет твоим троном. Но помни, Рагнар, с каждой такой победой ты поднимаешься выше... а чем выше, тем глубже падение. Рагнар молчал, но глаза его блестели.
Ночью в лагере он снова говорил со мной: Рагнар: — Я слышу голоса. Твои, его, даже тех, кого я убил. Я иду вперёд, но куда? Я: — К легенде. А легенда всегда идёт к смерти. Нихилус: — Но смерть твоя не будет концом. Она станет вратами. Когда твоё тело падёт, твоё имя станет тенью, которая будет жить, пока люди помнят страх. Рагнар тихо засмеялся. — Пусть так. Тогда я стану кошмаром Парижа. Пусть они никогда не забудут имя моё. Так и было: франки заплатили Рагнару богатства, какие никто до него не видел. Но ещё дороже было то, что даже спустя века, в церквях Парижа, люди шептали: «Ragnarr... Lodbrok... demon ex aquilone...»— демон с севера.