Я не символ мира.
Кацуки
Я стоял в тени коридора, дрожащий от усталости и злости одновременно. Ноги чуть подгибались, тело покрывалась свежей кровью и пылью — следы боя, который я едва пережил. Хотел спросить, что теперь, куда идти дальше, но замер, услышав их слова.
«Думаю, скоро миссия завершится и я отправлю его обратно в Японию. Я сделала его готовым становиться новым символом мира», — тихо сказала она, моя наставница, Эми, инструктору, с которым разговаривала.
Словно нож прошёл через меня. Символом мира. Как будто я был всего лишь инструментом, который можно убрать, когда работа сделана. Сердце сжалось. Я отвернулся и ушёл, не сказав ни слова.
Ночь опустилась на базу, и я шагал к её комнате. Весь в крови, весь в пыли, но с горящим взглядом. Зайдя, я остановился у порога, без слов, без просьб, просто стоял, ожидая команды.
Она резко вскочила, увидев меня.
— Ты убил кого-то? Или ты ранен? — голос дрожал, нервничал.
Я посмотрел на неё. Взгляд был полон ненависти, накопленной за месяцы, за все слова и действия.
— Ты решила от меня избавиться? — голос мой резкий, холодный.
Она застыла, словно ударенная.
— Что? — выдавила она, сбитая с толку.
Я приблизился, держа взгляд неотвратимым.
— Я слышал, как ты сказала, что миссия скоро закончится, и ты отправишь меня обратно в Японию. Как будто я — просто твой проект, который ты можешь выкинуть.
В комнате повисла тишина. Я ждал, чтобы она ответила, чтобы услышать, что значит для неё то, что я для неё значу. Но пока что ответ не пришёл.
Она молчала. И это было хуже крика, хуже пощёчины, хуже даже её привычной ледяной усмешки. Ни оправданий, ни ярости, ни команд — только взгляд. Пустой, будто я снова стал ничем. Тенью. Песком на ботинках.
— Скажи что-нибудь, чёрт побери, — прошипел я, шагнув ближе. — Или тебе нечего сказать?
Она медленно выдохнула, будто втягивая в себя остатки контроля, выстраивая холодный фасад, кирпич за кирпичом. Но трещина уже пошла.
— Я сказала то, что нужно было сказать, — наконец ответила она. — Ты готов. Я вывела тебя туда, куда другие не дотянулись бы и за десять лет. Разве это плохо?
Я не поверил своим ушам.
— Плохо? — Я усмехнулся. Коротко. Горько. — Ты сломала меня. Ты вычистила из меня всё, что было моим. Ты выдрала остатки себя — а теперь называешь это «готовностью»?
Она отвернулась, прошла мимо, будто не хотела, чтобы я видел, как губы у неё сжимаются в тонкую линию.
— Я дала тебе всё, что нужно для выживания. Ты хочешь обратно в тот мир, где тебя бы сожрали за неделю?
— Я не хочу назад! — рявкнул я. — Но я и не хочу, чтобы мной размахивали как флагом. Ты не видишь меня — ты видишь только то, что СДЕЛАЛА.
Она остановилась. Тишина легла между нами плотной стеной. Затем — шаг. Один. Второй. И вот она снова стояла передо мной, слишком близко.
— Я видела, как ты умирал. Каждый день. — Голос у неё стал тише, но не слабее. — Я не могла оставить тебя таким. Я сделала из тебя то, что выживет. Ты хочешь, чтобы я извинилась за это?
Я смотрел в её глаза. Там не было сожаления. Но что-то... было. Глубоко. Под слоями дисциплины и холода.
— Мне не нужно твоё извинение. Мне нужно знать, что я не просто был миссией, — выдохнул я. — Что ты не просто вычёркиваешь меня, когда всё закончится.
Она молчала. Но руки её дрожали.
И тогда я сделал шаг назад.
— Если ты молчишь, значит, я для тебя действительно был только инструментом. Служебным псом. И знаешь что... — я развернулся к двери. — Я не вернусь в Японию. Не сейчас. И уж точно не по твоему приказу.
— Кацуки, стой. — я остановился. — сядь. Поговорим. Не как Тренер и Подчиненный. А как люди.
Я сел. Не сразу — медленно, неохотно, как зверь, которого в очередной раз загнали в угол, но он ещё не решил — нападать или выжидать. Стул скрипнул подо мной. Руки сжаты. Сердце билось в горле.
Она подошла. Тихо. В руках — салфетка. Кровь с моего лица — запёкшаяся, въевшаяся в кожу. Тёрла бережно, но я не верил ни одному её движению.
— Я понимаю, что ты зол. И чувствуешь, будто тебя бросают, — сказала она. — Но... с самого начала были такие условия.
Я хмыкнул. Условия. Словно вся эта жесть, всё, что она вложила в меня — эмоции, сила, контроль — были просто контрактом. Протоколом.
— Кац... — она остановилась, потом выдохнула. — Ты... не просто проект для меня. Нет. Ты был им. Но всё изменилось.
Она села на корточки передо мной. Глаза — на уровне. Руки на коленях. Не командир. Не хищник. Просто человек.
— Мне 24. Тебе 18. Разные позиции, разные миры. Но ты спросил, что ты для меня. Так вот — скажи сам, Кацуки. Что ты хочешь услышать?
Я смотрел на неё. Молчал. Буря внутри ещё не утихла. Но что-то сдвинулось. Не доверие — ещё нет. Но... желание понять. Услышать правду. Без красивых слов. Без приказов.
— Я хочу знать... — выдохнул я наконец. — Всё, что ты делала... всё, через что ты меня гнала... это было ради меня? Или ради того, чтобы ты могла сказать: «я создала бойца»?
Она опустила голову. Помолчала. Потом подняла взгляд. Жёсткий. Усталый. Настоящий.
— Ради обоих. И не вру. Ради себя — потому что я знала, что могу сделать из тебя лучшего. Потому что я привыкла выживать, используя всё и всех. А ради тебя... потому что ты был тем, кто не сдавался. Кто, чёрт возьми, срывался, крушил всё, ненавидел меня — и всё равно вставал. Потому что ты мог стать никем. А стал — им.
— И что теперь? — спросил я. — Теперь, когда стал?
Она выпрямилась, медленно.
— Теперь ты выбираешь сам.
В этот момент я понял: я всё ещё злюсь. Всё ещё хочу крикнуть, обвинить, доказать, что не игрушка, не солдат. Но я уже не мальчишка. Я вырос в этом аду. И если она дала мне выбор — теперь он мой.
Я посмотрел ей в глаза.
— Я... агх да к черту. — я встал и пошел прочь, однако она меня поймала.
— Кацу, прошу, не уходи. Я хочу еще тебя слышать.. Что ты хотел сказать?
— Я не хочу уезжать! Я не хочу уезжать... без тебя. Ты права, я не знаю кто я без тебя. Я стал тобой дышать. Ты как чертов кислород, если пропадешь я умру. Я знаю, что смогу справиться, но я.. я не вижу в этом смысл без тебя, Эми. — я сел на корточки и обнял ее за ноги. — Прошу, Эми, не бросай меня.
— Ты дала мне цель. — Я сорвался. Голос дрожал. — Ты вытравила из меня слабость, страх, сомнения. Да, больно. Да, я до сих пор не знаю, кто я без твоего голоса за спиной. Но я жив, чёрт возьми! Жив! Благодаря тебе. И именно поэтому я не хочу, чтобы ты просто вычеркнула меня. Не потому, что я сломанный. А потому что... — я сглотнул, выдохнул. — Потому что я вижу в этом смысл только если ты рядом. Не как наставник. Не как создатель. А как человек. Как тот, кто знает, что я — не просто пёс на цепи, а тот, кто выбрал остаться.
Она смотрела на меня. И впервые я не видел в её глазах стены. Только усталость. И страх. Не за себя. За меня.
— Я никогда не хотела тебя терять, — прошептала она. — Но я боялась, что если позволю себе... чувства — всё рухнет. Что я стану слабой. А ты — уязвимым. А мы оба не имели права на это.
Я усмехнулся. Горько.
— А теперь мы оба уязвимы. Но всё равно стоим.
Тишина. Она тихо, осторожно, коснулась моей руки.
— Тебе все равно нужно вернуться в Японию. Скажи им чего ты хочешь. А после - возвращайся ко мне. Я буду в Америке.
Я смотрел на неё, и в первый раз за всё это чёртово время не знал, что ответить.
Вернуться? В Японию? Назад, к тем, кто считал меня слишком резким, слишком вспыльчивым, слишком неудобным? К тем, кто носил улыбки вместо боли, кто прикрывался символами вместо живой воли?
Но она говорила спокойно. Не как командир. Как человек, который наконец отпустил хватку. Или... научился верить.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — голос был хриплым, почти шёпотом. — А потом вернулся, если всё сам решу?
Она кивнула.
— Да. Не потому что я прогоняю тебя. А потому что тебе нужно понять, что ты не зависим. Не от меня. Не от места. Не от ярлыка.
Я встал. Слишком резко. Стукнул пяткой о пол, откинул волосы назад. Горели виски, гудела грудная клетка.
— А если я там сломаюсь? — спросил. — Если снова начну гнить изнутри? Без тебя, без этого ада, без твоих чёртовых глаз в спину?
Она поднялась. Подошла. Поставила ладони на мою грудь — не толкая, не отталкивая, просто... чтобы я чувствовал, что она здесь.
— Тогда возвращайся. Даже если с руинами на плечах. Я подниму тебя снова. — Она чуть усмехнулась. — Привыкла уже.
Я не сдержался. Притянул её к себе, резко, по-звериному. Словно в последний раз. Запах её кожи. Этот странный покой, который она приносила вместе с жестокостью. Я зарылся лицом в её плечо, и впервые за долгие месяцы — позволил себе дышать.
— Я вернусь, — выдохнул я. — Чёрт возьми, Эми. Я вернусь. Не ради Японии. Ради тебя.
Она не сказала ни слова. Просто стояла. И я знал — этого достаточно.
Самолёт приземлился в Токио на рассвете — седьмое утро нового этапа. Воздух был прохладным, не таким раскалённым, как в Австралии. Но мне стало ещё холоднее. Я не приехал домой. Я вернулся. К тем, кто ждал меня, чтобы проверить после ада, из которого вышел.
Появившись в зале прилётов, я увидел их — тех, кто видел меня до того, как я стал тем, кто может смотреть в глаза и не уступить. Их взгляды были разными: от удивления до настороженности. Я больше не был «какой был раньше».
Но никто не подскочил, не обнял, не спросил: "Кацуки, ты где пропадал?"
Первым подошёл Мидория. В его глазах — радость, но она заменилось сомнением.
— Каччан... — сказал он. — Ты... что с тобой случилось?
Я только кивнул.
— Я здесь.
Он не понял. Но хватило. Потому что быть здесь — означало не убежать, не скрыться. Выдержать.
К Тодороки за спиной Мидории подошёл Иида:
— Ай, Бакуго-кун, довольствовались, что вы вернулись? У нас были сомнения, но... рад, что всё прошло хорошо.
Я не ответил сразу.
Я напоминал себе слова Эми: "Я вернусь... не ради Японии. Ради тебя."
Я не был никем чужим. Но и не тем самым. Я был собой. Новым.
— Всё прошло, — сказал я. — Я не тот мальчик, что просто возвращается.
И меня не поняли. Никто не спросил "что именно".
А потом включились остальные: Урaрака смеялась нервно, Тогата выглядел, как будто увидел призрак, а Каминари просто хлопнул меня по плечу. Ни "отпущения", ни "ты справился". Только привычная группа — и я в ней как в броне.
Я прошёл через толпу, не мудрствуя лукаво. Голова гудела от месяца без прикрытия, от жестокости, от того, что научился драться с мыслью, для чего.
Когда я вышел на улицу, остался один — только шум города и серые дома. Противно обжигало — не жар, но тишина.
Но я знал: без Эми я всё ещё стою. И это не просто выстрел — это эхо.
На следующий день я стоял перед лицом власти Японии — министр, совет командования, камера, сотни глаз. Тот самый момент, ради которого меня отправили назад. Ждали моих слов. Символа.
Мидория сидел в зале, рядом с другими — пытался казаться спокойным, но в глазах читалась тревога. Я взглянул на него. И всё внутри зашевелилось.
Я вышел вперёд, остановился на помосте. Сердца не было: тишина. Потом я закончил холодный вдох и начал:
— Спасибо за доверие. Я прошёл миссию — и теперь ожидается, что я стану образцом. Символом «мира». Но — вы не понимаете. Мир — не просто метка на флагах. Вы не можете превратить человека в символ. А меня пытались. Я не хочу быть символом. У меня есть своё имя — Бакуго. И есть своё место. — Сделал паузу. Глаза мои обошли зал. — Мидория — вот символ вашей надежды. Он будет лучшим лицом мира — честным, крутым, настоящим. Я? Я не ваш символ. Я... уеду в Америку. Там моё место. Не рядом с дипломами, не рядом с флагами, а там, где прошёл обжиг и где остался сам собой. — Я сказал громко. — Я не символ. Я — выбор. И мой выбор — я остаюсь собой. Спасибо.
В зале повисла тишина. Совет переглядывался. Камеры молчали. Мидория пошевелился — его взгляд был на грани гордости и ужаса.
Один из министров посмотрел на меня холодно:
— Но вы только начали... что это значит, Бакуго‑ку...?
Я поклонился наполовину — не фальшиво, не приказно.
— Это значит: я выбираю путь, который сделал меня тем, кто я есть. И я не боюсь быть живым, даже если это не угодно вам.
Я развернулся и ушёл, не оглядываясь. Шаги шли легко — почти свободно.
Звонок в здании остался. Я слышал: "Что теперь?" и "Кто он такой?"
Но Мидория встал и посмотрел себе под ноги:
— Знаешь, парень... — и его фраза дрогнула. — Значит, это мой путь.