Ответ.
Кацуки
Я долго не мог уснуть. Глаза жгло не от усталости — от злости. От неё. От себя. От того, что позволил себе раствориться в ней до последнего слоя. И от того, как она меня встряхнула. Не просто ударила. Вывернула, как внутренности.
И я понял — либо я сам вырвусь обратно, либо она раздавит меня окончательно.
Дверь в её комнату была приоткрыта, как обычно. Как вызов. Я зашёл. Без стука.
Она лежала на кровати, облокотившись на подушку, в одной чёрной майке и бездонных шортах, которые едва закрывали то, что стоило скрывать. Волосы распущены, падают на плечи, как чёрный шёлк. В руке — та же книга. А в глазах — всё то же знание, что она умеет ломать.
— Пришёл сдаться? — спросила она, не отрывая взгляда от страниц. Голос — мягкий, почти ласковый, как яд с ванилью.
Я стоял в дверях, вжав ладони в косяк, чтобы не взорваться.
— Нет. Я пришёл за ответами.
Она чуть приподняла бровь.
— Говори быстрее. У меня руки заняты. Хотя... — она повернула страницу с ленивой грацией, — могу освободить, если ты меня увлечёшь.
Я сделал шаг вперёд. И ещё.
— Почему ты сначала делаешь из меня оружие, а потом выбрасываешь, как будто я стал тебе скучен?
Она зевнула.
— Ты не скучен. Ты просто слишком хорошо слушаешься. А я... люблю когда рычат, Кацуки.
Я стиснул зубы.
— Я не игрушка.
Она опустила книгу. Медленно. Очень медленно.
— Кто тебе это сказал? Я?
— Я сам. — Я шагнул ближе. — Я позволил тебе всё. Позволил раздавить меня. Но ты не победила меня, Эми. Я здесь. И если ты хотела, чтобы я был зверем — я таким и останусь. Но не твоим зверем. Ни в ошейнике. Ни у ног.
Она чуть рассмеялась, запрокидывая голову. Смех был не громким, но по коже прошёл ток.
— Ну наконец-то. Заявил о себе, как мужчина, а не как воспитанник. У тебя голос дрожит, Кацуки.
— Это не дрожь, — выдохнул я, подходя вплотную. — Это сдержанность. Ты же любишь, когда я не взрываюсь, а сжимаю.
Она подняла взгляд. Глаза её сузились. На губах — огонь.
— Ты снова хочешь, чтобы я признала: ты вырос? Или ты хочешь, чтобы я испытала тебя ещё раз? Чтоб я дала тебе то, что ты ищешь, но не осмеливаешься сказать?
Я опустился на корточки перед кроватью, ближе к ней, почти касаясь коленей.
— Я хочу, чтобы ты сказала, что я не твоя тень. Что я не кусок твоей воли. Что я снова человек, Эми.
Она провела пальцем по своей ключице. Медленно. Глядя мне в глаза.
— А если я не скажу? Ты уйдёшь? Или будешь стоять на коленях и требовать признания?
Я усмехнулся.
— Тогда я сожгу всё к чертям и построю заново. Без тебя.
Она наклонилась ближе, её лицо почти коснулось моего. Голос стал шёпотом, проскальзывающим сквозь дыхание:
— Вот теперь ты снова опасен. Теперь ты мне снова интересен.
Она всё ещё лежала, растянутая, как змей на солнце. Майка слегка сползла с плеча, открывая кожу, гладкую, светлую, опасную. Волосы разметались по подушке, губы были чуть приоткрыты, а голос, когда она снова заговорила, — тихий, мягкий, как будто мурлыканье.
— Ты ведь понимаешь, Кацуки... я люблю смотреть, как ты мучаешься.
Она говорила это так, будто зачитывала любовное письмо.
— Я люблю видеть, как ты сдерживаешься, как пальцы у тебя дрожат, когда ты хочешь вцепиться в меня, но не можешь. Потому что часть тебя всё ещё боится. А другая — хочет быть хорошим мальчиком.
Я сжал зубы. Слишком сильно. Боль ударила в висок, но я не отвёл взгляда. Я чувствовал, как внутри всё вскипает. Она била в слабое место. С наслаждением.
— Я видела, как ты рос, — продолжала она, медленно поднимаясь с постели. Сначала села, потом встала. Подошла вплотную. Горячее дыхание коснулось шеи. — Ты думал, я вела тебя к силе. А я вела тебя к зависимости. Я хотела, чтобы ты сам просился обратно в клетку, когда я её открою.
Я не двинулся. Мышцы свело, руки сжались в кулаки.
Она прошла пальцами по моей груди, медленно, как будто проверяя, всё ли на месте.
— И ты ведь почти готов. Смотри на себя. Смотри, как ты стоишь. Пульс бешеный. Глаза дикие. Ты хочешь меня так сильно, что тебя трясёт... но боишься, что я снова оттолкну.
Я прошипел:
— Ты больная.
— Конечно. — Она рассмеялась, почти детским голосом. — Иначе как бы я могла сотворить такого, как ты?
Я хотел вырваться. Хотел. Но стоял.
Она подошла ближе, так, что между нами не осталось воздуха. Грудь к груди. Рука — на затылке. Её губы — у моего уха. И вдруг, неожиданно для меня, без предупреждения — она вцепилась зубами в мочку. Остро. С хищной любовью. Почти до крови.
Я дернулся, зарычал, как животное, и схватил её за запястье.
— Ты не имеешь права...
— О, я имею, — прошептала она мне в ухо. — Потому что ты позволил. Потому что ты не ушёл тогда, когда должен был. Потому что теперь ты принадлежишь мне. Не по документам, не по званию — по тому, как ты смотришь. Как ты дышишь рядом. Как ты лжёшь себе, что хочешь быть свободным.
Она облизнула губы и сделала шаг назад, отрываясь от меня.
Я почти чувствовал, как трещит воздух между нами. Она сделала шаг назад, оставив на губах ту самую хищную усмешку — тонкую, ледяную. Как будто только что не укусила меня до крови. Как будто всё это было не выходом за грань, а лишь началом игры.
— Ты всё ещё стоишь, — сказала она, оборачиваясь, — я думала, может, ты вылетишь отсюда с криком, или ударишь, наконец. Но ты просто стоишь, как вбитый в землю.
Я не ответил. В голове бился пульс, будто где-то внутри распирало клокочущую лаву, и я не знал — она прорвётся наружу или сожжёт меня изнутри.
Она подошла снова. Тихо. Резко взяла мою руку — и медленно, намеренно, приложила её к своей шее. Я почувствовал кожу. Тёплую, уязвимую. Биение пульса под подушечками пальцев.
— Смотри, — прошептала. — Вот. Горло. Всего одно движение, Кацуки. Ты хочешь доказать, что не принадлежишь мне? Сожми.
Я смотрел на неё. Глаза. Глубокие, чёрные, спокойные — без тени страха. Там не было вызова. Там было доверие, извращённое и изматывающее.
Она верила, что я не решусь.
Верила, что в самый пик ярости — я всё равно дрогну.
— Ты — не убийца, — сказала она мягко, скользя пальцем по моей ладони. — Ты просто хочешь, чтобы тебя отпустили. Но я не отпущу. Потому что без меня ты не знаешь, кто ты.
Я сжал пальцы. Не сильно. Едва заметно. Её пульс под рукой бился ровно, как у зверя, который не боится быть растерзанным.
— Почему ты делаешь это? — выдохнул я. — Зачем ты ломаешь меня снова?
Она коснулась лбом моей щеки, почти ласково.
— Потому что если тебя не ломать — ты станешь как все. А мне не нужны "все". Мне нужен ты, таким, каким тебя никто бы не выдержал. Даже ты сам.
В этот момент я понял: она не контролирует меня. Она создаёт меня. Как скульптор, что бьёт по камню с каждым словом, каждым укусом, каждым разломом. И если я не встану — меня не будет. Только её образ во мне.
Я отнял руку. Медленно.
— Я всё ещё стою. Но не для тебя, Эми. А пока что — несмотря на тебя.
Её рука снова оказалась в моих волосах — резко, без предупреждения. Схватила, как будто я был ничем иным, кроме звена в её цепочке. Она потянула меня к себе, лоб к лбу, дыхание смешалось. Я видел её лицо — глаза остекленевшие, зрачки расширены, как у хищника, в самый момент, когда тот вонзается в глотку. Безумие? Нет. Контроль, возведённый в ранг искусства.
— Нет, мой милый Кацуки... — выдохнула она, обжигая своим голосом виски. — Ты принадлежишь мне.
Губы её дрожали от сдерживаемой ярости. Или нет — от возбуждения? Чёрт её разберёт.
— Но мне не нужен ручной до тошноты песик. Мне нужен бешеный... — её ногти впились мне в затылок, чуть, но достаточно, чтобы кожа поняла, что будет дальше. — ...бешеный, но в то же время податливый. Чтобы знал, когда сорваться, и когда лечь на команду. Однако под податливым я подразумеваю не покорность. Не "да, госпожа". Я подразумеваю: "я выполню приказ — а после снова буду кусачим".
Я дышал тяжело. Она не давала мне простора. Ни для ярости, ни для отступления.
— Это и есть мой идеальный зверь, — прошептала она. — Не кастрированный щенок, которого можно хвалить за то, что он тихо лежит. А тот, кто кидается, кто рвёт. Но... по команде. Только по моей.
Я прорычал сквозь зубы, чувствуя, как всё тело горит.
— И что будет, если зверь укусит без приказа?
— Тогда я задушу его, — сладко, мягко, почти ласково произнесла она, проведя ногтём по моей щеке. — И брошу в яму. А потом вытяну обратно. Потому что ты — не один из них, Кацуки. Ты — моя работа. Моя ошибка. Моя гордость. Мой провал. Всё в одном.
Она опустила голову чуть ниже, взгляд поймал мой намертво. И там, в её глазах, я видел не просто женщину. Я видел катастрофу. Судьбу. Огненный приговор.
— Никто не сделает из тебя того, кем ты стал. Никто не сможет сдерживать твою ярость. Никто не выдержит. Только я.
Мои пальцы дрожали, но я не отстранился.
— Ты... чёртова ведьма.
Она улыбнулась — медленно, искоса.
— А ты — мой проклятый бог войны. Сломанный, ожесточённый, бешеный. И ты будешь служить только одной церкви. Моей.
Внутри что-то разорвалось. Не подчинилось — приняло.
Я стоял там — уже не в оковах. Не в ярости. А в решении. Я не знал, выживу ли рядом с ней. Но точно знал — без неё меня просто не будет.