Ты другой.
Эми
На следующий день он не пытался заговорить об этом. Ни намёка, ни лишнего взгляда. Как будто ничего не было. Но я знала — он проснулся в другой реальности. Его шаг стал мягче, но не слабее. Его глаза — спокойнее, но не тусклее. Он больше не отталкивал мою власть. Он принял её. Полностью.
И вот здесь началось самое опасное.
На утреннем построении он стоял чуть ближе, чем обычно. Не демонстративно — почти незаметно. Для всех он оставался таким же — взрывным, непредсказуемым, «неприкасаемым». Но я видела: он стал внимательнее к моим словам, движениям, даже к тем паузам, которые я делала между приказами. Он слушал не просто как солдат — он ловил каждую интонацию.
Взгляд его не метался. Он больше не соревновался. Он подчинился.
И это меня злило.
Я выдала ему задание отдельно от остальной группы — намеренно. Подбросила осложнённые условия. Хотела проверить, не размяк ли. Хотела сбросить его с этого внутреннего пьедестала.
Но он справился. Чётко. Молча. Вернулся ко мне весь в пыли и грязи, с порезом на скуле, с обожжёнными руками — и взглядом, в котором не было даже тени упрёка.
— Всё, как ты велела, — сказал он, стоя передо мной. Ни грамма вызова. Ни грамма сожаления.
Он стал удобным.
А удобный ученик — это уже не ученик. Это материал. Глина в руках.
Я сидела у себя в комнате, крутила в пальцах старую зажигалку, слушала, как за дверью, в дальнем коридоре, его голос отдаёт распоряжения младшим бойцам. Чёткий, прямой, без лишнего.
Мой голос. В его теле.
Это был успех. Тот, к которому я шла. И вместе с тем — проигрыш. Потому что теперь он был не просто моим. Он начал забывать, кем был. Он начал жить только через меня.
Когда он в очередной раз зашёл ко мне вечером — не по делу, не по приказу, просто чтобы быть рядом — я не остановила его.
Он сел на пол у моей кровати. Молча. Скрестив руки. Как тень, как охрана. Как преданный зверь, который сам надел на себя ошейник.
И я поняла: ещё немного — и он исчезнет. Растворится в моей системе, как всё остальное, что я ломала и собирала.
А мне нужен он. Настоящий. Рвущийся. Живой.
Пока не поздно.
Он начал стираться. Не быстро, не явно — но исчезал. Каждый вечер у моей двери. Каждый приказ — исполняется без отклика, как будто он уже не человек, а протез. Идеальный инструмент. Меч, который сам ложится в ладонь. И мне стало мерзко.
Так не должно быть.
Я не растила из него робота. Не лепила марионетку. Мне нужен был зверь — с яростью, с зубами, с тем беспощадным светом в глазах. Но он стал слишком предан. Слишком ручной. А ручные звери не кусаются — их убивают первыми.
Я позвала его утром — вывела на северную площадку. Она пустовала, там не было ни инструкторов, ни бойцов. Только жара, пыль, и хрустящая под ногами галька. Смертельная тишина.
Он вышел, как всегда — быстро, чётко, в форме. Стал передо мной.
— Ты что-то хотела? — спросил он.
Голос спокойный. Слишком спокойный.
Я подошла ближе, ударила по щеке. Несильно, но резко.
Он не отпрянул. Просто стоял. Принимал.
— Видишь? — прошептала я. — Ты не дернулся.
Он моргнул. Помедлил. Я ударила ещё раз — сильнее. Плечо. Рёбра. Потом в живот. Он согнулся, но не оттолкнул меня. Не взорвался. Не заорал.
— Где ты, Бакуго? — выдохнула я. — Куда делся тот, кто срал на приказы? Тот, кто вырывался из моих рук, как бешеный пес?
Он поднял голову. Взгляд его всё ещё был ровным, но в глубине я заметила — треснул лёд.
— Я здесь, — сказал он. — Я просто... делаю, как надо.
— Как надо? — рассмеялась я холодно. — Я тебя не для «как надо» вырастила, а для того, чтобы ты был выше, злее, сильнее. А сейчас ты просто функция. Красивая оболочка.
Он сжал кулаки.
— Я стал таким, каким ты хотела меня видеть, — выплюнул он.
— Нет. — Я подошла вплотную. — Ты стал удобным. А удобный — значит мёртвый.
И тогда он сорвался.
Кулак рванул в сторону, вбил воздух у меня над плечом. Лицо его исказилось — как прежде. Я чувствовала, как хлынула злость. Наконец.
— Ты. — Он дышал тяжело. — Ты сама сделала меня таким. Ты сломала всё, что у меня было. И теперь тебе не нравится, что я стал тем, что ты вылепила?
Я улыбнулась. Медленно. Довольно.
— Вот. Наконец ты снова говоришь как живой.
Он отступил на шаг, вытирая пот со лба, злой, растерянный. Но глаза горели. Прежние. Настоящие.
— Не забывай, Кацуки, — сказала я тихо. — Ты не принадлежишь покою. Ты создан для войны.
И если я должна напоминать тебе это — снова и снова — я сделаю это. Потому что пока ты горишь — ты жив.
———