Питомец.
Эми
Австралия встретила нас безжалостным солнцем и беспощадной жарой, словно сама природа решила проверить нашу стойкость. Воздух был густым, пахнущим эвкалиптом и пылью, а горизонты — бескрайними и дикими. Мы вышли из самолёта прямо в разгар новой реальности.
Бакуго молча крутил головой, оценивая новую базу — старую заброшенную ферму, переделанную под тренировочный полигон, окружённую острыми как бритва колючими проволоками и железными воротами. Здесь не было привычного комфорта, никаких поблажек.
— Ты думал, что это отпуск? — спросила я, не обращая внимания на его взгляд, полный сдерживаемой злобы и непокорности.
Он ответил коротко:
— Не думал, что будет легче.
— Вот и правильно. Если хочешь выжить, надо научиться драться в любой херовой дыре мира, — сказала я, шагнув вперёд.
Первые дни были адом. Жара выжимала силы, непредсказуемая природа заставляла каждое движение быть точным и выверенным, а местные обитатели — ядовитые змеи, насекомые и непроходимая глушь — становились врагами не меньше, чем учителя.
Бакуго стоял на грани — не только физически, но и морально. Его привычная ярость сталкивалась с необходимостью дисциплины, с необходимостью контролировать каждый вздох, каждое движение. Он срывался на тренировках, ругал меня, кричал на инструкторов, но никогда не уходил с поля боя.
— Ты не думал, что сможешь уехать и забыть всё, что я в тебя вбила, — сказала я однажды вечером, когда он, насквозь мокрый от пота, сел рядом у костра.
Он молчал, потом, не отводя взгляда, ответил:
— Я не хочу забывать. Но иногда кажется, что всё это меня сожрёт.
— Меня тоже, — улыбнулась я с тенью горечи. — Но у нас нет выбора.
Мы шли дальше — в горы, в леса, через пески и пыль, в новой войне, где каждая секунда могла стать последней. И Бакуго, несмотря на боль и усталость, стал не просто бойцом. Он стал выживальщиком.
А я — тем, кто не даст ему упасть.
Время выдалось изнуряющим — полдень, раскалённое солнце спекало землю, заставляя каждое движение даваться с усилием. Мы получили задание: обнаружить и нейтрализовать небольшую группу боевиков, скрывающихся в запутанных каньонах неподалёку от базы. Информация — минимальна, враг — знаком с местностью, а их оружие — калибр и точность.
Я стояла на возвышенности, изучая карту на планшете, в то время как Бакуго и два наших бойца пробирались внизу через скалы и кустарники. Его глаза блестели — огонь не угасал, но теперь он был сдержан, сосредоточен.
— Контакт через десять минут, — сказал Бакуго в радио.
— Не жги все патроны сразу. Используй тень, слушай меня и держи дистанцию, — приказала я.
Мы слышали шорох ветра и редкие крики птиц — опасная тишина, где каждая ошибка стоит жизни.
Группа медленно продвигалась по узкой тропе, укрываясь за валунами. Я видела, как Бакуго останавливается, поднимает руку — сигнал затихнуть. Взгляд направлен вдоль ущелья.
— Враги впереди, двое на передовой, — прошептал он в наушник.
Я наблюдала, как он подползает ближе, используя рельеф, тихо и хладнокровно. Он — охотник, и теперь каждое его движение — рассчитано.
Первый выстрел прозвучал почти бесшумно — точный, обездвиживающий. Второй враг упал, не успев понять, откуда удар. Бакуго не стал ждать — ринулся в бой, взрывая тишину громом взрывчатки, создавая хаос, чтобы сбить врага с ног.
Звуки боя эхом разносились по скалам. Я держала связь, направляла подкрепления, отслеживала позицию Бакуго, который был уже в центре событий — комбинация силы, тактики и безжалостности.
Когда один из противников попытался уйти вглубь каньона, Бакуго выстрелил из укрытия, попав в плечо. Враг рухнул, но остался жив — это была часть моего плана. Слишком много трупов — и наша миссия превратится в громкий скандал.
Вскоре бой закончился. Мы собрали информацию, обработали раненых, устроили заслон на случай контратаки. Бакуго стоял рядом — лицо запылённое, глаза яркие, но спокойные. Он не говорил, только кивнул.
— Хорошая работа, — сказала я, и впервые за долгое время почувствовала, что мы — команда, готовая к любой буре.
Эта миссия стала для него и для меня подтверждением: мы не просто выживаем. Мы учимся быть хищниками в любой среде.
После той миссии что-то в Кацуки изменилось. Не сразу, не резко — это не тот парень, что сдаётся или раскрывается за один день. Но я увидела, как его взгляд стал другим. Жестче, глубже. Как будто он наконец принял то, что здесь, в этой глухомани, нет места взрывной ярости без контроля. Здесь выживает тот, кто умеет думать.
Он стал внимательнее слушать. Не просто выполнять приказы — именно слушать. Его привычный рык всё ещё рвался время от времени, но я замечала, что после таких вспышек он стал отступать и переосмысливать. Это первый шаг. Он учился задавать вопросы, а не только отвечать.
В тренировках он уже не просто вымещал злость, а оттачивал точность. Каждый удар, каждый выстрел — как по нотам, сдержанно и смертельно.
Иногда ночью я ловила его в коридоре базы — он сидел один, смотрел на карту, вглядывался в неё как в новую загадку. Иногда я подходила, не говорила ничего, просто наблюдала.
Он не просил поддержки. Он не ждал одобрения. Но я знала — в глубине души он признавал, что эта жёсткая школа — единственное, что дало ему шанс выжить и стать кем-то большим.
Однажды, когда мы стояли на смотровой площадке, смотрели на зарево заката, он вдруг сказал, тихо, почти беззвучно:
— Раньше я думал, что сила — это всё. Что если ты слаб — тебя сожрут. Теперь... теперь я понимаю, что сила без головы — это смерть.
Я посмотрела на него, и в его глазах увидела не только бойца, но и человека, который прошёл через ад и вышел на другой берег.
— Ты вырос, — сказала я, и он кивнул.
Путь был ещё длинным. Но теперь он знал — чтобы выжить, нужно не только рвать и ломать. Нужно видеть, слышать и понимать.
И это было его настоящей победой.
Ночь спустилась на базу, и тишина пронзала стены, словно сама тьма стала плотнее. Я сидела на кровати в простой майке и коротких шортах, погружённая в чтение — страницы книги перелистывались тихо, но каждая мысль в моей голове была куда громче. Неожиданно дверь тихо приоткрылась, и я услышала шаги — знакомые, тяжёлые, целеустремлённые.
Бакуго вошёл, не говоря ни слова. Его взгляд сразу упал на меня — я заметила, как меня слегка задела его реакция. В этой простоте и уязвимости, которую я сейчас показывала, была сила, но и опасность. Он остановился в дверях, будто взвешивая, стоит ли подойти ближе.
— Ты не спишь, — сказал он наконец, голос был грубоват, но внутри слышалась неуверенность.
Я медленно отложила книгу, посмотрела на него. Его буря эмоций была почти осязаема, но я не дала себе сдаться.
— Нет. Мы оба ещё не готовы — подумала я вслух, — ты изменился сегодня, и я это вижу.
Он приблизился, сел на край кровати, глядя в пол. Я заметила, как его мышцы напряжены, словно он борется не снаружи, а внутри.
— Я... не знаю, как быть с этим всем, — тихо сказал он. — С тобой, с собой, с этим местом.
Я подняла руку и провела пальцами по его щеке, не слишком нежно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Его глаза встретились с моими — там был страх и вызов одновременно.
— Ты не один, — сказала я тихо. — Мы — одно целое. Ты — не просто солдат. Ты — часть меня. И если хочешь выжить — придётся принять не только себя, но и меня. Без остатка.
Он глубоко вздохнул и кивнул.
Тот вечер стал началом чего-то нового — не только битвы с внешними врагами, но и с самим собой, с тем, что мы есть вместе.
И я была готова вести его в эту ночь, чтобы наконец показать — где границы и кто здесь хозяин.
Ночь сгущалась вокруг нас, пряча всё, кроме наших дыханий и глухого биения сердец. Он сидел рядом, близко, почти касаясь. Я не спешила — знала, что за этой горой упрямства и боли прячется нечто большее. Что он боится не меня, а того, что этот момент изменит всё.
Пальцы мои скользнули по его руке, слегка цепляя кожу, как будто впервые позволяя себе быть мягкой. Он вздрогнул, но не отдернул. В его глазах светилась смесь сопротивления и доверия — почти неизведанная территория.
— Ты всегда так жестока? — выдохнул он, голос пронзительно тихий.
— Только с теми, кто пытается убежать, — ответила я с лёгкой усмешкой, — и с теми, кто пытается меня обмануть. Ты же не собираешься, верно?
Он повернул голову, наши взгляды столкнулись
— Смотришь так будто хочешь убить меня. — я улыбнулась, слегка повернув голову
Он не ответил сразу. Только смотрел, и глаза его будто вспыхнули чем-то осознано-спокойным, почти зрелым. Потом хрипло сказал:
— Ты права.
Я не ожидала, что он это произнесёт вслух. Не от него. Не так просто. Но он продолжал смотреть, будто каждое слово — это рана, через которую он выходит ко мне. Медленно, неуверенно он потянулся вперёд и положил голову мне на грудь, уткнулся моськой в майку, тяжело выдохнув.
Я осталась сидеть, не двигаясь, будто замерла в моменте — этот зверь, которого я столько месяцев гнула через боль, только что сам свернулся у моих ног. Его руки обвились вокруг моей талии, подсунулись под спину, будто он искал, за что зацепиться, чтобы не рухнуть.
Я вздохнула, глядя в пустоту комнаты.
— По-моему, такие отношения между тренером и подопечным не приемлемы, — произнесла я, отложив книгу в сторону. Слова прозвучали спокойно, но внутри была буря.
Его пальцы сжались сильнее, но он ничего не ответил. Только прижался крепче.
Я опустила руку, медленно провела по его волосам, а потом начала перебирать их между пальцами — медленно, машинально, как будто проверяла: живой он или нет, мой или чужой. Его волосы были влажные от жары, спутанные, пахли металлом и дымом. Настоящий.
Я чувствовала, как его дыхание стало ровнее, плечи расслабились. Он не притворялся. Сейчас он просто был. Здесь. Со мной.
Молчание между нами не было пустым. Оно было необходимым. Никаких объятий, кроме этого. Никакой нежности, кроме этой. Он принадлежал мне — не по любви, не по симпатии, а по праву выжившего. По праву сломанного, которого я собрала сама.
Моя рука продолжала скользить в его волосах, и в этом движении было всё, что мы могли позволить себе этой ночью.
Тишина затянулась. Я не выгоняла его. Он не просился остаться.
Мы были просто здесь. В тишине. Вместе. Впервые — по-настоящему.