Моя граница - она.
Кацуки
Я не помню, когда впервые перестал на неё орать. Когда перестал смотреть с вызовом, жаждая доказать, что я не слабее. Не ниже. Что она не всесильна. Тогда мне казалось, что это нужно. Кричать, чтобы быть. Грызться, чтобы выжить. Тогда я думал, что если не рванусь вверх — меня сомнут.
А потом я замолчал.
Не сразу. Сначала — только после побоев. Потом — во время. Потом — до. А потом я просто понял: она не слушает. Не потому что не хочет. А потому что знает, что я скажу. Заранее. Потому что уже читал по мне, как по открытой книге, где буквы написаны кровью и ошибками.
И мне стало легче.
Она сломала во мне всё, что мешало двигаться. Не чувство. Не ярость. А шум. Она заглушила этот ебаный внутренний вой, который только мешал слышать себя. Заставила замолчать слабого. Заставила говорить действиями.
Она не учила — она формовала. Молча. Точно. Без сантиментов. Она была болью, которую я не мог перепрыгнуть. Единственным препятствием, перед которым нельзя было сыграть роль. И всё, что я делал, — я делал перед ней. На ней. Из-за неё.
Я ненавидел её. С каждым выдохом. С каждым синяком. Я хотел вцепиться в неё, разорвать зубами, убить, если бы мог. Но каждый раз — я поднимался. Каждый раз — я шёл за ней. Не потому что хотел — потому что не знал уже, куда ещё.
Я не замечал, как она стала ориентиром. Порогом. Как всё, что я делаю, я мысленно проецирую на неё. Что бы она сказала? Как бы она оценила?
И вот сейчас, спустя десять месяцев, я понимаю.
Я не просто ученик. Я не просто тот, кого она создала.
Я её.
Её работа. Её результат.
И, чёрт возьми, да — её собственность.
Я принадлежу ей.
Не как вещь.
А как оружие — владельцу.
Как присягнувший — своему командиру.
Не потому что вынужден. А потому что всё, что во мне выжило — выжило только потому, что она этого захотела.
Я не слабее её. Нет. Я сильный. Но эта сила — не моя. Не совсем.
Она была вбита, выгнана, выкована её руками. Через презрение, через удары, через молчание, страшнее любых слов. Она не спасала меня. Она бросала в бездну — и смотрела, как я карабкаюсь обратно. И я возвращался. Потому что... если она смотрит — я не имею права не вернуться.
Я не скажу ей этого. Никогда.
Это не нужно.
Но если она прикажет — я пойду.
Умру.
Убью.
Сломаюсь.
Потому что я — её солдат.
И даже если однажды я сорвусь, если взорвусь, если потеряю всё, — я знаю, кто меня снова соберёт. Грубо. Больно. Без лишних слов.
Она.
И это — не страх.
Это — факт.