Идеальный.
Эми
Десять месяцев. Чёрт возьми, десять. Это не срок, а всего лишь последовательность дней, через которые проходит всё живое — если не сдохло на первом круге. И всё же... он не сдох. И не просто выжил. Он впитал каждую грёбаную минуту, каждую пытку, каждую ошибку, как будто это было топливо. Я не жалела его ни разу. Ни одной. Я выстраивала его, сука, как будто кости по частям складывала после автокатастрофы. Только в этой аварии он сам себя разбил, а я — добила. Потому что иначе не учится.
Сначала он был как дикое животное. Рваный, крикливый, горящий, как херовая ракета без навигатора. Мощь — да. Сила — до хрена. Но никакого контроля, никакой тактики, одна ебаная злость. Все такие думают, что могут ею жить. Ага, сейчас. Я видела, как она сжигает изнутри. Как превращает даже перспективного бойца в груду крика и крови, которая долго не продержится.
Так что я начала с простого. С унижения. С ломки. С того, чтобы его самолюбие захлебнулось в его же собственной рвоте. Я давила. Орала. Молчала. Смотрела, как он дрожит в грязи, как стискивает зубы до треска. Я била — словами, ударами, системно. Я лишала его привычного, и в пустоте он должен был что-то найти. Себя? Нет. Это было бы слишком просто. Он находил то, что я хотела, чтобы он нашёл. Новую ось. Новую модель.
Каждый день я смотрела на него, как хирург на операционный стол. Тут вырезать. Тут пересобрать. Здесь — оставить гнить, чтобы понял, что такое боль. Он орал на меня. Срывался. Несколько раз — чуть не кинулся. Я позволяла. Только для того, чтобы через секунду отбросить его в землю, чтобы он захлебнулся собственной беспомощностью. Он учился. Медленно. Но, сука, учился.
Со временем он стал меньше говорить. А потом — вообще перестал. В его взгляде больше не было желания доказать. Был только вопрос — что дальше? Вот тогда я и поняла — процесс пошёл. Он больше не рвался победить меня. Он стал пытаться понять, как выжить рядом со мной. И это было правильно. Потому что я — эталон. Я — угроза. Я — система, которая не должна быть побеждена. Я — та, кого нужно выдержать.
Я меняла его движения. Сломала привычку нестись в лоб. Забила в голову идею: сначала — живи, потом — убей. Он стал считать. Анализировать. Его злость не ушла — нет. Я её не гасила. Я просто заточила её, как нож. Теперь она не расплёскивается — теперь она режет.
Я ломала его тело. Он не раз выходил с вывихами, с переломом, с кровавыми мочами, с чёрными под глазами. И каждый раз я спрашивала: «Ты ещё в строю?» И он отвечал. Без пафоса, без крика. Просто — «Да».
Я следила за его сном. За тем, как он ест. Как он смотрит на других. Как реагирует на проигрыш. Он перестал соревноваться с другими. Он стал сравнивать себя — с собой вчера. Это пиздец как ценно. Это и есть суть.
Сейчас он стоит в паре — с любым, хоть с тобой, хоть с тенью — и ты уже не видишь мальчика. Ты видишь молчаливую, целенаправленную ярость. Он всё ещё резкий, он всё ещё огненный, но это уже не пожар. Это точечный удар.
Я не хвалю. Не говорю ему «молодец». Никогда. Хвалить — значит ослабить. Он должен быть в вечной нехватке. Он должен вечно ощущать, что ему мало. Что он ещё не дотянул. Я подкармливаю его этим голодом. Он даже не замечает. Думает, сам всё понял. Да, конечно. Но это я разложила его заново. От нервных окончаний до позвоночника.
Он стал собой — настоящим — именно потому, что я в него вбила всё, что было у меня. Без сантиментов. Без нежности. С ненавистью, с презрением и болью. Потому что это единственный способ выжить в мире, где добро — это слабость, а компромисс — могила.
И, чёрт возьми, я горжусь этим ублюдком.
Но ему это знать не обязательно.
Учебный лагерь — это песочница. Даже в том виде, в каком устраиваю его я. Потому что настоящий мир не будет ждать, пока ты отдышишься. Не подгонит врага под твои возможности. Не оставит тебе времени подумать. Он срежет по живому. И тогда — либо ты резче, либо тебя нет.
Миссия. Тактический захват здания с заложниками. Враг — бывший герой, свихнувшийся на тактике и играх с болью. Из тех, кто знает, куда стрелять. Команда — трое. Рейн, Дан, Бакуго. Состав ровный. Спокойный. Продуманный. В теории.
На практике — всё пошло по пизде в четвёртую минуту.
Здание было заминировано. Не сигналками — а по-настоящему. Мины с химическими ловушками. Один из проходов провалился — и Рейн оказался отрезан. Дан — зацеплен осколками, отравление парализовало ему ноги. А внутри — пятеро заложников, и псионик, который начал рвать их разум на куски.
Я наблюдала с вышки. Без права вмешиваться. Это был допуск уровня «реальный бой». Упадут — останутся лежать. Право умирать — получили по моей подписи.
Он остался один. Бакуго. Без команды. Без времени. Без выхода.
И он не дрогнул.
Пока остальные бы звали подкрепление или метались по лестницам, он выдрал из стены обшивку, пустил по ней искру, обрушил два пролёта, замкнув врага в узком коридоре. Пока тот пытался выбраться — Бакуго уже был внутри. Вошёл не как герой. Как тень. Как приговор. Я видела по камерам — его лицо не выражало ничего. Только хладнокровие. Внутри кричали заложники, задыхались. Он отключил систему подачи яда. Вырубил охранную сеть. А когда вышел навстречу псионику — он не среагировал первым. Он выждал. Секунду. Две. И только когда враг потерял контроль — ударил. Не взрывом. Руками. Жестоко. Уверенно. До щелчка кости.
Он не убил. Хотя мог. Он посмотрел на поверженного — и просто прошёл мимо. Словно тот уже не существовал. Забрал заложников. Вышел один. Весь в грязи, в порезах, с разорванным наплечником. Но в глазах — ни страха, ни усталости. Только пустота. И контроль.
Словно он знал, что всё это уже было в нём.
Я не сказала ни слова. Я просто смотрела, как он идёт ко мне. Мимо санитаров, мимо спецов. Те отступали — будто чувствовали, что он всё ещё опасен.
Он подошёл. Не по стойке. Не с отчётом.
— Задание выполнено, — сказал он.
Я кивнула.
— Где остальные?
— Живы. Неэффективны.
— С выводами?
— Действую лучше один.
Я смотрела на него — и в этот момент видела не просто бойца. Видела результат. Вырезанный из криков, боли, срывов, отказов. Он больше не был тем криком, что я встретила десять месяцев назад. Он был выстрелом.
Я промолчала. Зачем говорить?
Я знала, что создала оружие. Умное. Самостоятельное. Беспощадное.
Он знал это тоже. И если когда-нибудь он повернётся против меня — то не промахнётся.
Но пока что — он мой.
———
Он был из тех, кто привык работать «по регламенту». Очки в тонкой оправе, волосы гладко зачёсаны, мятая папка под мышкой. В его словах всегда сквозило что-то пассивно-обвинительное, как будто он хотел казаться вежливым, а звучал, как слизняк на стуле.
Мы встретились в брифинговой. Пахло холодным кофе и пересохшими документами.
— Эми, — начал он, с нажимом, как будто говорил с подростком, — мы просмотрели последние материалы с миссии в секторе G-5. Я, конечно, не отрицаю эффективности... но...
Я уже знала, что будет дальше.
Но.
Это «но» слышится от них каждый раз, когда кто-то из моих бойцов показывает результат, который они сами не в силах объяснить.
— ...но манера, в которой Бакуго действовал, вызывает серьёзные вопросы. Он не запросил подкрепления. Он отказался от эвакуации пострадавших. И, Эми... — он сделал паузу, будто хотел быть особенно убедительным, — он избил преступника до бессознательного состояния, хотя уже мог его просто связать.
— Он не убил, — отрезала я. — Преступник — жив. Заложники — живы. Побочных жертв — ноль.
— Да, но—
— Ты хочешь, чтобы он связал психопата, который насиловал умы пятерых граждан, оставив за спиной неработающую систему подавления и надеясь, что авось прокатит?
Он замер. Думал, как сформулировать. Я не дала.
— Ты хочешь, чтобы он вызывал помощь, когда у него было ровно две минуты до того, как химикаты убьют половину заложников? Или чтобы он бегал за Рейном, у которого отравление, и утешал его, пока остальные умирали?
Молчание.
— Тебя пугает не жестокость, — продолжила я тише, опаснее, — тебя пугает, что он сделал всё правильно без вашей вонючей бюрократии. Без инструкции. Без разрешения.
Он сжал губы. Уже не прятался за вежливость.
— Эми, ты лепишь из них... не героев. Ты делаешь из них машины. Холодные. Опасные. Отчуждённые. Мы готовим защитников, а не... убийц с лицензией.
Я медленно подошла к нему, почти вплотную. Папка в его руках слегка дрогнула.
— Я делаю из них тех, кто не сдохнет первым. И не даст сдохнуть остальным. Я учу их выживать в мире, где вас — убьют на первой минуте. Я леплю из них бойцов, потому что никому не нужен ещё один «добрый мальчик» с мёртвым взором, лежащий в мешке.
Он отступил на полшага. Я не пошла за ним.
— Ты называешь это жестокостью? — я усмехнулась. — А я называю это — контролируемой эволюцией. Тебе не нравится, что я ломаю их?
Посмотри на тех, кого не ломали.
Где они?
Он не ответил. Только тихо кивнул и вышел.
Как крыса с корабля, на котором кто-то наконец включил свет.
Я осталась одна. В брифинговой. Смерила взглядом монитор. На нём — кадр. Бакуго. В дыму. С заложниками за спиной. Лицо — как вырубленное из камня. Глаза — как остриё ножа. Он смотрел в объектив. Будто знал, что я всё вижу.
Я прикрыла глаза.
Хищник. Выдержанный. Точный. Мой.
— Идеальный, — сказала я вслух.
И больше ничего.