Я верю ей.
Кацуки
Когда за ней закрылась дверь, тишина накрыла комнату, будто плёнка — плотная, удушливая. Шум вентиляции, гудение в стенах, едва уловимый скрип матраса — всё это вдруг стало громче. Слишком громко. Словно мир остался без центра тяжести.
Я лежал на полу. Пот стекал по виску, солёный, с привкусом крови. Повязка на плече снова начала просачиваться багровым пятном. Но я не двигался. Только дышал. Грудь вздымалась, как у выброшенной на берег рыбы — неравномерно, с трудом. И почему-то... я не злился.
Я не понял сразу, что именно почувствовал в тот момент. Это было не поражение, не разочарование — я к ним привык. Не страх. Не боль. Это было... что-то другое. Глубже. Словно в меня ударили не кулаком, а взглядом. Её взглядом.
Она вошла как шторм. Слова — как плеть. Жесты — как приговор. Я знал, что получу. Но не знал, что это будет не разнос. А спасение. Странное, злое, резкое спасение, которое пахло кровью, потом и бинтами.
Когда она присела рядом, схватила меня за руку и начала перебинтовывать — я не сразу понял, что происходит. Её движения были быстрыми, точными. Практичными. Но не жестокими. Как будто она не просто оказывала помощь. Как будто останавливала меня от чего-то, чего я сам ещё не осознавал.
И потом — её голос.
Тот момент, когда она впервые заговорила не как командир, не как машина, не как воплощённая дисциплина. А как человек. Голос стал ниже, мягче, глуше. Не слабее — наоборот. В этих словах была такая сила, какая редко звучит вслух.
«Прошу тебя, Кац. Делай, как я говорю... Я умоляю».
Это было... слишком. Внутри что-то дёрнулось. Стало неуютно. Не от боли — от понимания.
Я всегда считал, что забота — это слабость. Что если кто-то тебя жалеет — он ставит на тебе крест. Но она не жалела. Ни секунды. Она просто делала то, что считал бы правильным любой, кому небезразлично.
Её слова — как гвозди. Простые. Прямые. Не требовали ответа, только действия.
Она закончила перевязку. Встала. И сказала, что я ей нужен. Живым. Просто и чётко. Без сантиментов. Но в этих словах было всё, что мне было нужно услышать.
Когда она ушла, я остался лежать. Впервые — не от усталости. А просто потому что понял: пора остановиться. Не сдаться. Не выдохнуться. Не сгореть. А остановиться.
Я положил руку на грудь. Почувствовал, как пульс медленно успокаивается. Плечо ныло, но кровь больше не сочилась. Воздух в лёгких стал легче. Глаза — тяжелее. И где-то в глубине, среди тысяч глупых, колючих мыслей, впервые за долгие недели появилась тишина. Чистая.
Я закрыл глаза.
И уснул.
Без борьбы.
Потому что она велела. И потому что — я ей верю.