Переплавка.
Эми
Датчики движения в нижнем секторе не активны. Официально. Но я знала, как звучит взрыв, когда он бьёт не по врагу, а по себе.
И когда этот звук повторился дважды — я вышла с этажа, не предупредив никого.
Лифт гудел медленно.
Каждая секунда — как капля масла на раскалённый металл.
Он даже не услышал, как я вошла.
Снова без разрешения. Снова сжав зубы. Снова на злости.
Манекен треснул у основания. Его рука горела. Повязка сползла. А он продолжал.
Как будто через боль хотел вернуть себе право быть героем.
Как будто мог.
— Ты сдохнуть хочешь? — разнеслось по залу.
Он обернулся. Лицо — в поте. Грудь ходит тяжело. Но взгляд не опускает.
Я подошла. Быстро. Жёстко. Удар каблука по металлу — как щелчок пистолета.
— Я тебе непонятным языком объясняю? — голос обрушился, как бетон. — Ты мой подчинённый. А не бродячая собака, которую я должна ловить по вентиляции.
Он открыл рот — но я не дала вставить ни слова.
— Если я говорю: отдыхать — значит, ты отдыхаешь. Если я говорю: ты не входишь в бой — значит, ты не входишь. У меня двадцать лет в этой системе. Двадцать. И я знаю, что лучше.
Шаг ближе. Я ткнула пальцем ему в грудь — прямо в шрам, не сдерживая силу.
— Ты хочешь драться? Хорошо. Будет драка. Но на моих условиях.
Он вскинулся, будто хотел сказать что-то колкое. Я уже не слушала.
Развернулась — и пошла. К плацу. Металлический занавес отъехал. Под ногами — пыль, старые следы, кровь, впитавшаяся в бетон за годы тренировок.
Я остановилась на краю.
Сбросила куртку. Медленно.
Сняла обувь. Потом — носки. Голыми ступнями встала на холодный пол.
Разминаться не стала.
Развернулась к нему.
— Не хочешь по-хорошему? — в голосе сталь и злость. — Будет по-плохому.
Мышцы под формой напряглись. Руки — в боевой позиции.
Лицо — камень.
Взгляд — как приговор.
— Сейчас ты не ученик. Ты не герой. Не подопечный. Ты просто мальчик, который забыл, каковы правила. Так что подойди и попробуй научить меня.
Он медленно вышел вперёд. Грудь хрипит. Движения — рваные. Но он идёт.
Потому что он не может остановиться.
А я не могу позволить ему идти дальше с поломанным сердцем, не получив последний, предельный удар.
Воздух ещё дрожал после их схватки.
Запах гари, металла и едва уловимый привкус крови — всё висело в зале, как туман перед бурей.
Бакуго стоял, сжав кулаки.
Я — напротив.
Готова.
Но дверь открылась.
Я услышала шаги. Ровные. Мужские. Без страха.
Джонатан.
Он вошёл уверенно, будто у него было право.
Будто он имел хоть малейшее понятие, когда входить.
Я повернулась резко, почти с хрустом. В тот же миг пол подо мной дрогнул.
Из бетона — со скрежетом, с рёвом — вырвались столбы железа. Огромные. Громоздкие. Они взвились вверх, как копья, нацеленные прямо в грудь вошедшему. Замерли в сантиметре. Один из них срезал край его куртки.
Он застыл.
Я сделала шаг. Холодная. Как судья.
— Отстранён от службы на два месяца.
Голос — как лезвие. Без крика. Но резал глубже, чем любой взрыв.
Джонатан открыл рот. Но я уже смотрела мимо него.
На Бакуго.
Снова.
— А теперь ты.
Он встал напротив. Грудь ходила тяжело.
Шрамы на теле ещё не зарубцевались.
Бинт на плече — свежий.
Но в глазах — огонь. Дикий. Упрямый. Его дурацкое «ещё» даже сейчас гремело в венах.
— Готов? — спросила я без эмоций.
Он кивнул.
— Нет, не готов.
И ударила.
Ладонь — прямо в лицо. Резко, как хлыстом. Щелчок — сухой, звонкий. Он пошатнулся. Даже не поднял руку.
— Ты пришёл на плац в бинтах. Ты не герой — ты идиот.
Я шагнула вперёд. Удар ногой в живот.
Он согнулся.
Я — локтем по шее.
Он упал на колено, хватаясь за воздух.
— Ты хочешь быть сильным? Так веди себя как сильный. А не как избалованный мальчишка, который думает, что упрямство — это добродетель.
Он зашипел. Поднялся, бросился. Рвано, вслепую.
Я увернулась. Прямо под его захват — и коленом в грудь.
Хрустнуло что-то старое. Не вылеченное. Он вскрикнул, но не сдался.
— Снова! — рявкнул. — Давай, сука! Я не отступлю!
Я сорвала перчатки.
Больше не тренировочный бой.
Это — плавка.
Когда тебя закапывают в собственную боль и смотрят: всплывёшь — или сгоришь.
Он рванул снова.
Сделал шаг, второй — и ударил.
Я ловлю его кулак. Поворачиваю. Ломаю траекторию. Вывожу из центра тяжести — и бросаю.
Он падает. Рвёт кожу об асфальт. Встаёт — и летит на меня с взрывом из ладони.
Удар почти задевает. Почти.
Я скручиваюсь, захожу в ближнюю дистанцию — и коленом в бедро.
Мышца рвётся. Он вскрикивает — и падает снова.
— Встань! — ору. — Встань и сделай хоть один удар, который я почувствую, а не пожалею!
Он отползает. Руки дрожат. Всё тело дрожит.
Но он, чёрт возьми, встаёт.
— Ты... чудовище, — хрипит.
— Нет. Я — твой инструктор.
— Ты не щадишь никого.
— Потому что настоящая смерть тоже не щадит. А я — последняя ступень между тобой и ней.
Я поднимаю его за грудки.
Он пытается ударить. Слабо. Я бью его в скулу. Снова.
Губа трескается. Он сплёвывает кровь. Но всё ещё смотрит.
— Что ты хочешь доказать, а? — рычит он. — Что ты сильнее? Что ты лучше?
— Нет. — я роняю его. Он падает на колени. — Я хочу, чтобы ты перестал играть в героя. И начал им быть.
Он пытается подняться.
Падает.
Снова поднимается.
Смотрит мне в глаза. Через кровь, пот и треснутые ребра.
— Я... не сдамся.
— Я знаю. — голос стал тише. — Поэтому ты и нужен мне. Но ты станешь частью этого отряда только тогда, когда будешь целым. Пока ты лезешь сюда с надорванной плотью и разбитым самолюбием — ты мусор.
Тишина.
Он не двигается. Я вижу, как медленно в нём оседает всё — боль, злость, гордость.
— Вставай. Иди в лазарет.
— А если я не хочу? — тихо.
— Тогда ты труп. Здесь. Сейчас. От моей руки.
Он смотрит. И понимает: я не шучу.
И встаёт.
Шатается. Но уходит. Медленно. Пошатываясь. Без слова.
Я остаюсь. Вся в крови. Не своей. Дышу тяжело.
Но в голове — тишина.
Потому что из него вышла последняя гниль.
Теперь его можно ковать.
— ЧЕРТОВ ДЖОНАТАН , КО МНЕ ПОДОШЕЛ, ПОКА Я НЕ ВЫРВАЛА ТВОБ СРАНУЮ ПЕЧЕНЬ! — орала я так, что было слышно даже в соседнем корпусе.
Металл ещё дрожал от недавнего боя, а в воздухе стоял запах пороха, крови и прожжённой кожи. В углу мигал прожектор, отбивая пульс уходящей ярости.
Я стояла посреди тренировочного плаца, ноги на ширине плеч, кулаки опущены, но сжаты. Лицо ещё пылало — от гнева, не от усталости. Мышцы гудели, как натянутые тросы. Я слышала, как он уходит — шоркающие шаги, замедленные, еле живые.
Я дала ему выжить.
И в этот момент — шаги.
Скрип двери. Слишком тихий. Аккуратный. Как у тех, кто думает, что в этом аду можно действовать осторожно.
— Чего ты хочешь, Джонатан? — голос мой прозвучал ровно. Слишком ровно.
Он сделал ещё шаг. Я развернулась резко, как молния, и ударила.
Кулак влетел ему прямо в челюсть. Глухой хруст. Он отшатнулся, вцепился в стену, но не упал.
— Чертов старик! — прорычала я. — Ты думаешь, что можешь за моей спиной давать приказы моим псам?! Разрешать им драться в обход моих слов?!
Он не ответил.
— Ты видел его состояние?! — второй удар — в грудь, чуть в бок, где у него всегда было слабое место после старой травмы. Он согнулся.
— Ты видел, что он ложку держать не может, а ты подпускаешь его к бою, как будто это какая-то игра?!
Третий удар — в плечо, но он поднял руку и перехватил мой запястье. Не жёстко — но твёрдо.
— Хватит, Эми.
— Не прикасайся ко мне. — Я выдернула руку. — Ты хочешь прикрыться опытом? Думаешь, что, если мы прошли ад вместе, я буду молчать, когда ты подставляешь моих бойцов?
— Он сам попросил. Он... умолял.
— Значит, надо было ему в рожу дать. А не поддакивать. Он — не готов. А ты, старый кретин, дал ему иллюзию, что он может вернуть себе всё через боль.
Я шагнула ближе. Мы почти касались лбами.
— Он не может. Пока нет. И если он умрёт, Джонатан, я отправлю твоё имя в отчёте первым.
Он посмотрел на меня. Спокойно. Тяжело. Как только он умел.
— Ты перегибаешь, Эми.
— Нет. Ты перегнул.
Тишина.
Где-то вдалеке сработала вентиляция. Над нами промелькнул свет. Я чувствовала, как сжимаются кулаки, как пульс стучит в висках.
И всё же — я отступила.
— Больше ни слова за моей спиной. Ни одного приказа без моего ведома. Иначе сам пойдёшь на плац. Без доспехов.
Я отвернулась.
— Иди к чёрту.
Он не ответил. Только дверь снова скрипнула. И я осталась одна.
С той же злостью. С той же болью.
Но без сожалений.
Потому что только одна из нас была права. И это была я.
Поздний вечер. Арена уже тонула в полумраке. Свет гасили — по регламенту. А я всё ещё стояла у стойки с медикаментами, бинтуя собственную руку. Ссадина на костяшках горела тупо, как будто напоминала: даже я не железо.
Дверь открылась — без скрипа.
Я не обернулась. Уже знала, кто.
— Ты выбрал плохое время.
Джонатан подошёл. В шаге остановился.
— Ты бы сказала то же в любое время.
Я молча закончила бинтовать руку, аккуратно затянула, и только потом посмотрела на него. Сумерки делали его лицо старше. Или, может, я просто устала.
— Ты хотел сказать что-то умное — говори. Но медленно. И без подколов.
Он кивнул. Прислонился к стене. Руки скрестил.
— Я не жалею, что тогда пустил его в зал.
Мои пальцы сжались.
Он продолжил:
— Я видел, как он смотрит на список. Как сидит ночью, даже не двигаясь. Как не ест. Не потому что герой. А потому что пусто внутри. Он не боится боли — он боится того, что больше не нужен.
Я хотела парировать. Сильно. Резко. Но он перебил мой взгляд спокойствием:
— Ты видишь в нём проект. Я — себя.
Тишина. Глухая, вязкая.
Я шагнула ближе. Не угрожающе. Просто — чтобы он чувствовал:
— Именно потому, что я вижу проект, я не позволю ему развалиться. Проект можно выстроить. Понимаешь? Кость можно срастить. Психику — восстановить. Самоуничтожение — нет.
Он выдохнул. Медленно.
— Я не хотел перечить тебе. Я хотел, чтобы он почувствовал... хоть что-то.
— Ты дал ему почувствовать только то, что я подвела его. Ты ставишь под угрозу мой метод, Джонатан. А ты знал, во что он завёрнут.
Он кивнул. На этот раз — без спора. И тише:
— Он... не просил меня рассказать. Потому что знал, что ты в ярости. Но он вернётся. Даже если ты сотрёшь его в порошок. Потому что он не из тех, кто ломается от боли. Он ломается — от пустоты.
Я замолчала. В груди снова что-то ёкнуло. Старое. Из юности. Из того времени, где мне никто не объяснил, что боль — это не враг. А форма.
— Ты всё ещё на два месяца отстранён.
— Я знаю. — Джонатан пожал плечами. — Ты всегда была честна. Даже когда била.
— Я и сейчас могу.
Он усмехнулся.
— Потому и ценю.
Он ушёл так же тихо. А я осталась. С бинтами. С тенью Бакуго в голове. С его глазами, полными невыносимого «почему».
Ты хочешь стать героем?
Тогда переживи, каково это — быть ничем.