Справедливость.
Эми
Он ушёл.
Шаги стихли в коридоре. Дверь не хлопнула. Он знал, что громкий выход — это слабость. Молодец. Хоть в этом научился.
Я осталась одна. В помещении запах крови почти выветрился. Пот, пыль, хлорка. Привычный фон. Но сегодня в этом воздухе было что-то другое — горечь. Не от проигрыша. От упёртости, которую не сломать — только переждать.
Я вздохнула. Не усталость. Не сожаление. Просто — выдох. Чтобы снова собраться в кулак.
Позади скрипнула дверь. Я не обернулась — уже знала, кто.
— Эми, — сказал он. — Ты жестока.
Джонатан Кэссиди. Мой напарник. Тридцать два. Бывший агент спецподразделения с причудой "Отзеркаливание боли". Он прошёл больше войн, чем все эти дети видели фильмов. И всё равно — умудряется сохранять лицо отца, который будто жалеет всех. Даже тех, кого спасать не нужно.
Я ударила грушу.
Раз. Точно. Беззвучно. Как будто не била, а вбивала гвоздь.
— Я не жестока, — ответила спокойно. — Я справедлива.
Груша снова качнулась.
— Мне не нужно, чтобы кусок говна пытался из себя выжить. Он должен быть спелым авокадо — целым и невредимым. Мягкий внутри, но с крепкой кожей. И готовый к нарезке.
Джонатан хмыкнул.
— Интересное у тебя сравнение. Готовый к нарезке?
— По-другому не поймут, — сказала я. — Особенно такие, как он. Думают, что если сжали зубы и поползли, то герои. А герой — это не тот, кто ползёт на переломанных коленях. Герой — это тот, кто знает, когда не надо лезть на рожон. И живёт достаточно долго, чтобы защищать других, а не только свою гордость.
Он прислонился к стене, скрестил руки.
— А может, ему сейчас это и нужно. Не бой. Не победа. А то, чтобы кто-то увидел, что он ещё в деле.
Я ударила снова. На этот раз — сильнее. Молотком по реальности. По сомнениям, что цеплялись, как осколки стекла в подошве.
— Если он это поймёт — значит, вернётся. Но без того взгляда, как сегодня. Без надежды, что я сдамся из жалости.
Я повернулась к нему.
— Джон, он мне нужен не сломанный, понял? Ни физически, ни по мозгам. Я могу собрать раненого. Я могу вытащить бойца из подвалов страха. Но я не вытаскиваю дураков, которые сами прыгают в мясорубку.
Он кивнул. Медленно. Глаза — внимательные. Не спорит. Он знал: если я так говорю, значит, уже всё взвесила.
— Он упёртый, — произнёс он.
— Упрямство — хорошее топливо, — сказала я. — Если двигатель исправен. Сейчас — он трещит по швам.
Я молча пошла к скамье, схватила полотенце. Провела по шее. Всё ещё была напряжённой — не от злости. От той самой справедливости, которую приходится глотать, когда хочется сделать иначе.
Потому что мне не плевать на него.
Потому что, когда он упал тогда — не крича, не моля — а просто пытался встать, я увидела в нём не просто студента. Я увидела того, кого не жалко закалять.
Он выживет. Я знаю. Но сначала — пусть поймёт: если ты не держишь себя — я не держу тебя тоже.
Только тогда ты стоишь чего-то.
Джон молчал. Смотрел. Потом сказал:
— Всё равно ты ведь за него болеешь.
Я усмехнулась краем губ.
— Я не болею. Я ставлю ставку. А ставлю только на тех, кто может взорвать систему. Даже если для этого сначала им нужно... взорваться самим.