Дно.
Кацуки
Я не мог спать.
Тело вроде как в отключке, но мозг... горел. Не от температуры. От воспоминаний. Каждое движение — как по лезвию. Каждая мысль — будто щёлкает затвор где-то внутри головы.
Я всё помнил. Удар. Второй. Как выдох с хрипом, и потом уже не дышишь. Как тебя кидает на спину, и ты даже не падаешь — тебя втрамбовывает в землю. Не потому что слаб. А потому что промедлил. Потому что не просчитал. Потому что полез, как дурак, в мясо, думая, что если орёшь громко, тебя услышат.
Чёртова Зигхард. Чёртова сталь в её голосе. Ни одного «молодец». Ни даже «держался». Только: ты проиграл.
И самое страшное — я знал, что она права.
Я не выдохся. Я проебался. Это разные вещи. Это не усталость. Это тупость. Это когда у тебя есть талант, есть взрыв, есть кость — но ты идёшь в лоб на кого-то, кто создан, чтобы ломать таких, как ты. И думаешь, что сможешь. Потому что раньше всегда выходило.
А теперь — нет.
Я не герой. Я мясо на полу. Я список внизу таблицы. Даже не вычеркнутый — отложенный в сторону.
И всё же...
Когда она подошла с этим листом — с боями на следующую неделю — и бросила мне его, я понял: она не поставила крест. Она просто отодвинула. Проверяет. Буду ли я выть? Или всё-таки встану.
Я лежал и смотрел в потолок. Белый. Простой. Без пятен. Только лампа в углу моргала. Я считал мерцания. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. И с каждым — думал: ниже некуда.
Я всегда думал, что ненавижу поражение.
Но сейчас понял — я боюсь не проиграть. Я боюсь стать тем, кто не вернулся. Кого потом вспоминают в контексте «подавал надежды». Сука, да пусть я сдохну на площадке, но меня не вспомнят как того, кто сдался после одного удара.
Я перевёл взгляд на бинты. На швы. На кровь, уже засохшую у губ. На руку — ту, что он мне переломал. Она больше не сжимается до конца.
Ничего.
Буду бить другой.
Если не смогу бить — буду душить.
Если не смогу душить — буду стоять.
А если и это отнимут — значит, пусть знают: я вышел, и не уполз.
Завтра я встану. Медленно, криво, с хрустом — но встану. Не потому что кто-то ждёт. А потому что я сам себя не прощу, если останусь в этой койке дольше, чем нужно.
Я не стал героем.
Пока что.
Но если эта чёртова стальная сука думает, что я уйду по-тихому — она плохо меня учила.
Я вернусь.
И если мне снова сломают грудь — я разорву себе лёгкие, чтобы вдохнуть ещё раз.
Я знал, где она будет. Утром — внизу, у бокса. До начала тренировок она всегда проходила разогрев одна. Не показывала это остальным — у неё не было слабых мест. Даже в распорядке. Но я запоминал. Всё. Каждую её привычку. Каждую паузу. Если хотел стать лучше, чем был — нужно было понять её.
Я пришёл на рассвете. Всё ещё хромал. Повязка под рубашкой ныла, как открытая рана. Рука всё ещё не двигалась полностью. Но ноги держали. Глаза — не опущены. Значит, я мог говорить.
Она стояла у тренажёрной стойки, спиной ко мне, в чёрной форме. Волосы убраны, движения точные. Спокойные. Холодные, как у машины. Она меня услышала раньше, чем я подошёл — не обернулась, но я видел, как напряглось плечо.
— Я не звал тебя, — сказала она, не меняя темпа. Раз. Два. Сила в каждом повторе.
— Мне плевать, — отрезал я.
Она не остановилась.
— Ты не в списке. И не в форме.
— Я готов.
— Нет.
— Зигхард, чёрт тебя дери, я готов!
С этими словами я сделал шаг вперёд. И только тогда она обернулась. Спокойно. Без ярости. Без упрёка. Только взгляд. Прямой. Как пуля между глаз.
— Сними рубашку, — бросила она.
Я замер. Но послушался.
Снял. Показываю — плотно замотанные рёбра. Синяк под лопаткой. Следы от швов. Всё ещё не затянувшиеся.
— Повернись, — приказала она.
Я обернулся. Не сразу. Но сделал это.
— Глубокое подкожное кровоизлияние. Рубцовая ткань в межрёберной зоне. Сухожилие на правом предплечье ещё не восстановлено, — сказала она. Почти медицинским тоном. — Ты не стоишь. Ты держишься.
— Я могу драться, — сказал я тихо.
— Я не сомневаюсь, — ответила она. — Но ты сдохнешь. И не как герой. А как идиот, который не дождался, пока кость срастётся.
Я сжал кулак.
— Мне плевать. Мне нужен бой. Мне нужно...
— Что тебе нужно? — перебила она. — Ещё один шанс? Чтобы доказать, что ты можешь подняться? Хочешь вернуть себе гордость? Ты думаешь, я не понимаю?
Она подошла ближе. Метр. Полметра. И всё это время не повышала голос.
— Но если ты выйдешь на арену в этом состоянии — ты больше туда не зайдёшь вообще. Потому что я не пущу. Ни как тренер. Ни как командир. Ни как та, кто вбивала в тебя технику, пока ты не начал ею дышать. Ты меня понял?
Я молчал. Пульс бил в висках, как пушка. Зубы стиснуты. Грудь болела. Не от ран. От злости.
— Уйди, — сказала она. — Вернёшься, когда сможешь держать не только удар. Но и сам себя.
Я стоял ещё пару секунд. Не двигался. Весь мир сузился до этих двух шагов между нами. До одного взгляда.
Но я развернулся.
И пошёл.
Она не позвала.
И это было правильно.
Потому что в этот момент я понял: я ещё не готов. Но я стану.