Отборочный этап: 3 раунд
Эми
Было холодно. На улице — жара, в бетонной коробке — стоячий воздух. Но холодно. Как бывает перед боем, который пахнет не потом, а смертью.
Я стояла у того же борта. В руках — новая таблица. Всего одно имя. Подчёркнуто. Я долго не говорила. Не потому что сомневалась. А потому что знала — после этого он или прорвётся, или утонет. Без «но».
Он появился, как всегда, первым. Но в этот раз — медленно. Плечо всё ещё не держало. Раны залечили, но не до конца. Он сжал зубы. Не просил отсрочки. Ни звука.
Я посмотрела на него.
— Следующий. Мартин Ван Дер Клайн. Семнадцать лет. Тот же курс, что и ты. Высшая категория внутреннего риска.
Бакуго прищурился.
— Прозвище: «Смеситель», — добавила я.
Он приподнял бровь.
— Его причуда называется «Бетонный мясник». Тело накапливает плотность с каждым прямым ударом по цели или получением урона. Чем дольше длится бой, тем тяжелее его мышцы. Он становится медленнее, но удары — это не удары. Это гидравлический пресс, который ломает хребет. Один пропущенный — и ты уже не герой. Ты пациент.
— Контакта лучше не допускать, — хрипло ответил Бакуго, накручивая бинт на ладонь.
— Контакт — это смертный приговор, — сказала я. — Но ты не из тех, кто держится в тени. Так что либо ты будешь первым, кто пробьёт его до того, как он накопит массу, либо... тебе в морг по частям.
Он усмехнулся. На губе — корка крови.
— Отлично. Значит, будет честно.
Пахло ржавчиной и потом. Воздух — стоячий. Мартин уже был там. В камуфляжных штанах, без рубашки. Тело — как статуя. Он не дышал тяжело. Он ждал. Как скотобойный молот ждёт своей смены.
Сигнал — и бой начался.
Бакуго рванул. Без лишнего театра. Бил быстро. Взрыв — с фланга. Ещё один — под ноги. Сыпались искры, металл плавился. Он бил по ребрам, по затылку, по шее. Максимум в первые секунды.
Мартин чуть дрогнул.
Но не упал.
Он повернулся. Глаз налит. Улыбки не было. Он просто шагнул.
Первый удар — в стену. Мимо. Но стена треснула. Не по гипсу — по армированному металлу. Ударная волна сбила Бакуго с баланса.
Он отпрыгнул. Рванул в воздух. Взорвался — из воздуха. Прямо в плечо.
Мартин дернулся.
И сразу ударил.
Прямо в полёте.
Бакуго не успел. Кулак влетел ему в живот, и тело сложилось, как нож. Он ударился о бетон спиной, откатился — и закашлялся кровью.
Глубоко. Мокро.
— Вставай, — сказал я, тихо. — Ты ещё можешь...
Он встал. Скрипя зубами. Правая рука — не слушалась. Но ноги ещё двигались. Он пошёл снова.
На этот раз — с мясом.
Бил в висок. В горло. Локтем, коленом, кулаком. Взрывал прямо в живот. В упор. Сжигал кислород между ними.
Но это было... как бить по скале.
Мартин промолчал. И ударил.
Левый хук.
Щека — лопнула. Кровь — фонтаном.
Бакуго отшатнулся. Захромал. Упал — поднялся. Выстрелил взрывом в потолок, чтобы оттолкнуться. Рванул с высоты. Прямо в грудь. С криком.
— УМРИ, УБЛЮДОК!
Ударился локтем.
Сработало — почти.
Он услышал хруст. Но не Мартина. Своей руки.
Ответка пришла мгновенно.
Кулак — в грудную клетку.
Всё.
Он отлетел. Как мешок. Стукнулся о бетон, и больше не поднялся.
Не сразу.
Мартин подошёл. Стоял над ним. Хотел поднять руку.
Я остановила бой.
— Довольно, — сказала я.
Мартин отступил. Послушно. С каменным лицом.
Бакуго пытался встать.
Рёбра. Два — как минимум. Сломаны. Левый глаз не видит.
Рот полон крови. Пальцы дрожат.
Он упёрся в бетон. Приподнялся.
Сел.
Сделал вдох. Захрипел.
— Я... ещё...
— Ты проиграл, — сказала я спокойно.
Он ударил кулаком по полу.
— Я знаю.
Я присела рядом. Не близко. Не утешая. Просто на уровне взгляда.
— Ты не слаб.
Ты просто впервые столкнулся с тем, кого нельзя победить, если только взрываться громко.
Он посмотрел на меня. Сквозь боль. Сквозь провал.
— И что дальше? — выдавил.
— Ты выбыл.
Он не пошёл. Его понесли.
Двое санитаров. Один держал ему голову, другой прижимал повязку к боку, откуда медленно сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Он не выл. Не царапался. Не дергался.
Он просто смотрел в потолок.
И видел не прожекторы.
А собственные кулаки.
Собственную ярость.
И то, как она не сработала.
Я стояла у выхода, у стены. Куртка висела на согнутом локте, руки скрещены. Я не подходила. Не пыталась сказать ничего — он знал бы, что это жалость. А я не трачу время на тех, кто её заслуживает.
Только на тех, кто не позволит себе её принять.
Когда носилки исчезли за дверями, я осталась одна.
И только тогда — ударила кулаком по металлу рядом.
Раз, второй. Гул шёл по коробке, как подземный гром.
Чёртова динамитная голова. Упертый, как пробка. Пошёл врукопашную, когда должна была сработать дистанция. Взорвался в упор. Потратил всё — не туда.
Но он не сдался.
Это было худшее.
И это было лучшее
Поздно вечером.
Он лежал, лицо — бледное, будто его вынули из реки. Плечо зафиксировано. Грудь — в повязке. Веки слабо подрагивали. Он не спал. Просто отключился.
Я стояла у изголовья, молча. Медсестра хотела было что-то сказать, но я подняла палец.
Ни слова.
Я смотрела на него. Не с жалостью. Не с тревогой. С профессиональной, хирургической сосредоточенностью. Передо мной был не ученик.
— Заготовка.
Полуготовый материал.
Что-то, что либо пойдёт в плавку ещё раз, либо пойдет в утиль.
Он зашевелился.
— ...ты пришла поиздеваться? — прошептал он.
Голос — как шкурой по ржавчине. Деревянный. Сломанный.
Но — живой.
— Если бы я хотела добить, — спокойно ответила я, — я бы не ждала, пока тебя зашьют.
Он не засмеялся. Это был почти вдох, почти рывок. Потом — снова тишина.
— Значит, всё? — спросил он через паузу. — На этом конец?
Я молчала.
Он отвернулся к стене. Сквозь бинты.
— Я знал, что могу вылететь. Но чтоб так... чтоб в хлам.
— Это был не конец, — наконец сказала я. — Это был предел.
Он выдохнул:
— А разница?
— Конец — когда ты не можешь.
Предел — когда ты думаешь, что не можешь.
Но потом встаёшь.
Он замер.
Я подошла ближе. Поставила перед ним распечатку. Новый лист. В нём — список боёв следующей недели. Его имени там не было.
— И зачем ты мне это показываешь?
— Чтоб ты понял, каков слабак.
— Чертова ведьма.
— Только ведьма скажет правду, когда все остальные будут гладить по голове, — ответила я.
Он перевёл взгляд на потолок. В этом взгляде не было больше юношеской бравады. Там не было ярости. Только — решимость. Я знала: он не сдался. Не совсем. Просто впервые понял, что сила — это не то, что гремит. А то, что поднимается, когда мир говорит: «всё».
И если он выживет — этот урок останется в нём навсегда.