Сталь против взрыва.
Эми
Два дня я разрывала его в клочья. Не физически — методично. Умно. До последнего вздоха. До дрожи в мышцах, до вкуса крови на губах. Бакуго не получал поблажек. Не от меня, не от системы, не от своего тела. Я вытягивала из него всё, до капли, снова и снова, пока он не учился умирать каждый вечер и вставать каждое утро с мыслью: «ещё». Он бесил меня — своим упрямством, своим клыкастым характером, своей детской уверенностью в том, что всё можно решить, если просто громко взорваться.
Я показала ему, что сила — это не о громкости. А о точности. Выдержке. Воле. Мы начали с простого: круговая на пять километров. Без причуды. Без пауз. Он плевался, огрызался, швырнул кроссовок в стену, когда я заставила его добежать до конца после того, как он вывернул ногу. На следующий день — пришёл раньше. Уже в кроссовках.
Затем техника. Сначала — повторения: уклоны, подбросы, ударные связки. Я знала, что он талантлив, и именно поэтому не щадила. Каждый его удар я останавливала — не потому что могла, а потому что он давал себя остановить. Он знал это. Я — тем более.
Во второй половине дня мы дрались. Один на один. Я не использовала причуду. Только тело. Только скорость, вес, инерция, намерение. Он атаковал как шторм — дикий, разлетающийся, неструктурированный. Пыхтел, выкрикивал оскорбления, орал мне в лицо, что «я охренела, если думаю, что смогу его остановить руками!». Я останавливала. Каждый раз.
На второй день, после особенно жёсткой серии, он упал на спину. Плечи горели, губа была разбита, руки дрожали.
— Слабачка, блядь, — выдохнул он, — думаешь, если стоишь выше, то сильнее?
Я подошла и встала над ним.
— Нет, Бакуго, — сказала я спокойно. — Я сильнее потому, что не ору на землю, когда лежу на ней. Я встаю.
Он плевался кровью и встал. На трясущихся ногах, с горящим взглядом. Это был не мальчик, это была наковальня, в которую я била и ждала, когда металл перестанет звенеть и станет прочным.
Он выстреливал в меня взрывами на близкой дистанции. Один чуть не поджарил мне волосы — я всё равно стояла. Он бил с плеча — я отбивала, как будто он был подростком на первом курсе. Он накидывался со спины — я бросала его через бедро в песок.
— Ты издеваешься?! — заорал он. — У тебя реакция как у чёртового терминатора!
— Ты только заметил? — ответила я.
И снова вперёд. Он бился, даже когда уже не мог держать кулак ровно. Он бросался, даже когда ноги соскальзывали от пота. Он был яростью. Упрямством. Огнём. Неумелым. Грубым. Но реальным.
А главное — он не сдался.
Когда тренировка закончилась, я стояла у стены. Смотрела на него, как он лежал, выдыхая последние остатки кислорода. Его волосы прилипли ко лбу, бинты снова расползлись, весь левый бок был в синяках.
Он поднял на меня взгляд. Упрямый. Грязный. Злой. Но не сломленный.
Я кивнула.
— Ты ещё не герой. Даже близко. Но если продолжишь в том же духе... возможно, я перестану считать тебя просто дикарём.
Он плюнул в сторону.
— А я, может, однажды перестану думать, что ты — ходячая сталь на каблуках, которой нравится пиздить подростков.
Я усмехнулась.
— Тогда мы оба станем лучше.
Он ничего не ответил, просто отвернулся. Но я видела — впервые он шёл с площадки не потому что не мог больше, а потому что хотел прийти завтра. И это был единственный результат, который для меня что-то значил.
Следующее утро началось тишиной. Даже птицы, казалось, решили не встревать в то, что творилось на тренировочной площадке с шести утра. Я стояла у края зоны, прислонившись к металлической ограде, чашка чёрного кофе в руке, и смотрела, как Бакуго сам выходит на круг. Без слов. Без вызова. Просто встал в центр, словно весь бетон под ногами был его ареной, его правилом, его привычкой. Это уже не был мальчишка, которого я встречала две недели назад. В его взгляде не было паники, не было суеты. Осталась злость — да, она всё ещё бурлила, как яд в жилах, но теперь ей управляли. Он сам. Без посторонней руки. Без поддержки. Сдержанно. Угрюмо. Точно.
Он не ждал команды. Знал: если я здесь — значит, бой начнётся тогда, когда я сочту нужным. Я допила кофе и поставила чашку на ограду. Сняла куртку. Осталась в чёрной тренировочной форме, плотной, тяжёлой, но удобной — рассчитанной на бой, не на показ.
— Начали, — сказала я спокойно.
Он рванул, как пуля. Без предупреждения, без подводки. В его движении не было театра, не было лишней эмоции — только цель. Он бил серией из трёх: два обманных, один с прямым взрывом, направленным мне под корпус. Хорошо. Почти попал. Почти. Я сместилась в пол-шага, и его удар прошёл мимо — тепло, пыль, треск воздуха, но не контакт.
— Быстрее, — бросила я, парируя следующий. — Ты думаешь, противник будет ждать, пока ты наберёшь инерцию?
Он не ответил. Бросился вбок, оттолкнулся от земли, развернулся в воздухе и ударил снова. По глазам вижу — знал, что не достанет. Проверял. Измерял дистанцию. Привыкает. Он начал читать поле, думать, как боец. Не просто махать руками.
Я поймала его на противоходе, удар локтем в грудь. Не со всей силы, но достаточно, чтобы он отлетел. Он упал на спину, но перекатился и поднялся. Без мата. Без воплей. Только с глухим выдохом.
— Слабый удар, — хрипло сказал он. — Или ты начинаешь бояться?
Я приподняла бровь.
— Ты только что отбросил назад глупейший вызов, — ответила я. — Но неплохо. В нём слышна уверенность. А не только крик.
Мы дрались почти сорок минут. Он начал угадывать мои движения. Всё ещё проигрывал, да — но уже не вслепую. Он учился дышать под нагрузкой, защищать правое плечо, которое у него давно слабо держало фронт. Он начал менять траекторию в воздухе — по-настоящему использовать импульсы от взрывов, а не просто бомбить в ярости.
После окончания тренировки он рухнул на скамейку, дыхание рваное, лицо залито потом. Я стояла неподалёку, стянула перчатки и смотрела на него.
— Ты хочешь знать, зачем я это делаю? — спросила я, впервые за всё время без холода в голосе. Просто прямо.
Он не поднял головы, но кивнул.
— Потому что ты — единственный из них, кто ненавидит неудачу больше, чем боль. Ты терпеть не можешь, когда тебя не воспринимают всерьёз, когда тебя бьют, когда ты проигрываешь. Но при этом ты не отворачиваешься от этого. Ты идёшь в самый центр. Ты живёшь на острие.
Он посмотрел на меня. Долго, молча.
— Это делает тебя опасным, — продолжила я. — И, возможно, пригодным для большего, чем просто быть очередным героем на обложке журнала.
Он медленно вытер лоб предплечьем и усмехнулся.
— То есть, ты всё это время просто искала себе оружие?
— Нет, — покачала я головой. — Я ищу человека, который выдержит, когда оружие начнёт ломаться.
Он откинулся на лавку и рассмеялся. Усталый, глухой, настоящий смех.
— Тогда, чёрт возьми... ты не ошиблась.
И в этот момент, впервые за долгое время, я тоже позволила себе короткую, почти незаметную улыбку.
Потому что знала: он начал понимать, зачем он здесь.