Вверх по лезвию.
Кацуки
Я чувствовал себя так, будто меня прогнали через промышленный пресс, а потом выжали как тряпку. Каждый шаг отдавался глухой болью в суставах, мышцы ныли, как будто внутри них растёт что-то инородное, тяжелое, наполненное ржавчиной. И всё же я шёл. Не шатаясь, не сгибаясь — ровно, как учили. Хотя бы внешне.
Столовая была залита серым светом — всё ещё утро, но внутри как будто день. Запах еды... если это вообще можно было назвать едой... ударил в нос с предсказуемым отвращением. Овощи — переваренные до каши, мясо — напоминающее резиновую подошву. Что-то, вылитое в миску, напоминало собачий корм в армии.
Я молча взял поднос. Ни на кого не глядя. Ни с кем не здороваясь.
Сел у дальней стены. Один. Спиной к ней — чтобы видеть всех. Привычка. Осторожность. Остаток паранойи. Неважно.
Я начал есть, не торопясь, не глядя в тарелку. Плевать. Главное — белок. Главное — калории. Горло сжималось при каждом глотке, но я ел. Потому что если я не выдержу даже это — тогда на хрена всё остальное?
— О, наш золотой мальчик пришёл в себя, — раздался голос с насмешливой игривостью.
Я не сразу поднял взгляд. Позволил себе медленно доесть ложку каши. Потом — взгляд вверх.
Трое. Старшекурсники. Не старые по возрасту, но по опыту — однозначно. Лица ухоженные, уверенные, глаза блестят от издёвки. Один с тёмной кожей и платиновыми дредами, второй — с белыми линзами на глазах, третий — огромный, будто у него в роду были медведи, а не люди. Все в тренировочной форме, потянутые, с осанкой бойцов, привыкших побеждать.
Они сели без разрешения. Прямо напротив.
— Ну что, ты теперь у нас в элите? — спросил дредастый, вытирая руки салфеткой, хотя даже не ел.
— Слышал, ты понравился нашей ледяной королеве, — фыркнул второй. — Серьёзно? Ты?
— Больно было вчера? — спросил медведь. — Слушай, мы спорили, как ты упал. На правый бок или на левый? Платим тому, кто угадает.
Я молчал.
Плевать.
Я ел.
Медленно.
— Молчит, — протянул первый. — Наверное, всё ещё в шоке. А может, просто боится, что взорвётся и вылетит. Мы-то знаем, как у некоторых с самоконтролем...
— Да, да. Резкий, горячий, тупой. Как петарда. Много шума — а толку... — подхватил второй.
— Впрочем, — добавил медведь, нагнувшись чуть ближе, — если хочешь доказать, что ты не пустой мешок, — можем помочь. Устроить тебе... экспресс-программу адаптации. У нас тут, знаешь ли, традиции.
Они смеялись. Не громко. Не театрально. Это не было показным издевательством — это была проверка. Как стая шакалов у кости. Подходят. Смотрят. Обнюхивают.
Взорвёшься — тебя сожрут.
Не отреагируешь — не уважают.
Превзойдёшь — начнёшь подниматься.
Я поставил ложку в тарелку. Поднял взгляд. Глаза встретились с их глазами. Ни слов, ни эмоций. Просто стена.
И тогда я улыбнулся.
— Если вы ищете, кого обгавкать — ищите слабее.
— А если хотите, чтобы я доказал, что я не мешок, — я чуть наклонился вперёд, — дождитесь, когда мы окажемся на одной тренировке. Я не забуду ваших рож.
Наступила пауза. Один из них — тот, что с линзами — на долю секунды прищурился. Взгляд стал серьёзнее. Словно понял, что на самом деле здесь что-то двигается под кожей. Что я не просто зажатый новенький. Я — огонь, который пока что тлеет.
Но если дать воздуху...
Он встанет и сожжёт всё, что слабее.
Они ушли без слов.
Я доел молча.
Руки не дрожали.
В груди — глухой жар.
Правильный.
Не дикий. Не шумный. Упрямый. Стойкий. Длинный, как выдох перед прыжком.
И я знал: их игры — только начало.
А впереди — то, ради чего я сюда и пришёл.
Быть выше всех.
Даже если для этого придётся сжечь себя до костей.
Я вышел из столовой, медленно. Не потому что устал — хотя да, тело было как после автокатастрофы — а потому что внутри всё ещё гудел тот самый жар, который держал меня в тонусе. Ни злости, ни страха. Просто напряжённая, звенящая готовность. Та самая, что бывает перед боем. Или перед полным обрушением.
И сразу увидел её. Эми. Она стояла, будто ждала. Спокойно, непринуждённо. Левая нога прижата к стене, руки скрещены. Волосы растрепаны утренним ветром, но взгляд — чистый, твёрдый, как всегда. Она не смотрела на меня — просто чувствовала. Будто у неё в глазах не зрачки, а сканеры.
— Майк, Вилли и Тэйнор, — сказала она ровно, лениво, как будто обсуждала прогноз погоды. — В прошлом году они у меня летали. Летали сильно. Особенно этот дрыщ в белых линзах. Им очень не понравилось.
Она повернула голову. Теперь её взгляд упал на меня прямо — не пронзающий, нет. Просто такой, от которого отвести глаза сложно. Слишком прямой. Слишком живой.
— Именно поэтому решили к тебе докопаться, — продолжила она. — Проверка, притирка, ритуал посвящения — называй как хочешь. Они знают, кто я. Знают, кого я ищу. И знают, что если я остановила взгляд на тебе — значит, ты представляешь угрозу их уютному пьедесталу.
Она сделала короткую паузу, губы дёрнулись в почти-улыбке. Почти. Но не совсем.
— Ты вновь меня удивил, пацан.
Я фыркнул.
— Я тебе не пацан.
— Сколько тебе лет говоришь, шестнадцать? — она подняла бровь.
— Семнадцать.
— Значит, ты пацан, — отрезала она. — Но пацан с яйцами, и это уже кое-что.
Я ничего не сказал. Не хотелось. Не потому что мне нечего было ответить — просто... я чувствовал, что слова сейчас не важны. Мы стояли на пустом коридоре, где стены пахли металлом, старой краской и потом. Она — как будто высеченная из стали. Я — обмотанный бинтами, но всё ещё прямой, не согнувшийся. И между нами — эта невидимая вещь. Напряжение? Признание? Чёрт его знает.
— Ты не взорвался, — сказала она. — Значит, ты начал понимать, что ярость — это не оружие. Это материал. Его надо ковать, обтёсывать. И только потом выпускать.
— Я не сдерживался. — Я наконец заговорил. — Я просто решил, что они не стоят моего времени.
Она кивнула.
— Именно.
Пауза. Она посмотрела мимо меня, куда-то в сторону, будто что-то прикидывала. А потом медленно проговорила:
— Через два дня будет отборочный бой. Первый официальный. За участие в Программе Ядра. Только шесть кандидатов.
Я сжал кулаки.
— Я в списке?
Она взглянула снова прямо.
— Если ты завтра на тренировке не умрёшь — да.
Я ухмыльнулся.
— Не дождётесь.
Она тоже улыбнулась. Но в её улыбке было больше, чем просто одобрение. Там был интерес. Сложный. Настоящий. Будто внутри неё что-то незаметно переключилось.
— Посмотрим, — сказала она.
И развернулась.
А я остался на месте ещё пару секунд, прежде чем двинуться обратно к корпусу. В теле всё болело. Но сердце билось в правильном ритме.
Глухо. Глубоко. Упрямо.
Два дня.
Я покажу им всем, из чего сделан.
А ей — докажу, что она не ошиблась.