Объект №17.
Эми
Сегодня я сидела иначе. Не так, как вчера.
Не нога закинута на колено. Не лень в позе. Не скука.
Сегодня — спина прямая. Руки на подлокотниках кресла. Взгляд — сосредоточен, чист, проницателен.
Сегодня — пришли его родители.
Мицуки Бакуго вошла первой: маленькая, жёсткая, как оголённый кабель, полный напряжения. За ней — муж, Масару. Мягче, скромнее, сдержаннее, с глазами, в которых читалась тревога.
Их сын — шагнул последним. Лицо каменное, но плечи напряжены. Он молчал.
— Доброе утро, — произнесла я спокойно. Ни капли холода. Ни капли приветливости. Просто — ровно. Как лезвие ножа, положенное на стол.
— Присаживайтесь.
Они сели, как будто не по своей воле — а по команде. Мицуки скрестила руки, бросила первый взгляд — прицельный, острый.
— Я не привыкла отдавать сына незнакомцам, — заявила она сразу, без церемоний. — Вы позвали нас сюда, чтобы "обсудить", а мне это всё уже напоминает приговор. Объясни, чего ты хочешь от моего мальчика?
— Хочу дать ему то, что не даст никто другой, — ответила я, не моргнув.
— Возможность вырасти в того, кем он должен стать.
Масару отвёл глаза, а Мицуки нахмурилась.
— И что это, по-вашему, значит? Героя? Лицо с плаката? Очередного мясника, который положит жизнь за аплодисменты?
— Героя, — спокойно ответила я, — которого не забудут даже те, кто будет его ненавидеть.
Тишина.
Я чувствовала, как Бакуго смотрит на меня. Он не вмешивался. Ждал. Слушал.
— Ваш сын силён, — продолжила я. — Но он застрял. Здесь, в рамках. В правилах. В этом "дружелюбном соревновании", где победа должна быть вежливой.
Я чуть наклонилась вперёд.
— Он не герой из школьной брошюры. Он — оружие, которое можно наточить так, чтобы мир повернулся к нему лицом. Или упал на колени.
— Ты думаешь, мы этого не знали?! — взорвалась Мицуки, глядя на меня в упор. — Думаешь, мы не видим, что он не такой, как остальные?
— Знаете, — спокойно согласилась я. — Именно поэтому вы здесь.
Я сделала паузу.
— Он уже готов. Но здесь его сдерживают. А я предлагаю среду, где выживает сильнейший. И вы оба знаете — ваш сын не проигрывает.
Масару впервые поднял голову.
— Это будет опасно?
— Да, — прямо сказала я.
— Но не хаотично. Не бессмысленно. Он не будет пушечным мясом. Он будет ведущим, не ведомым.
Я снова перевела взгляд на Мицуки.
— И я научу его не просто бить сильнее. Я научу его держать удар, даже когда рухнет всё, на что он опирался.
Тишина нависла над комнатой.
И тогда он заговорил. Сам Бакуго.
— Я уже решил.
Мать обернулась на него резко.
— Кацки...
— Нет, — сказал он жёстко. — Это моё дело. Не ваше.
Он посмотрел на меня.
— Я пойду. Но только с одним условием.
Я приподняла бровь.
— Слушаю.
— Ты не вмешиваешься в мою мотивацию. Я сам выбираю, зачем мне стать номером один. Не ты. Не они. Никто.
Я впервые за все утро улыбнулась. По-настоящему.
— Согласна. — Пусть пока так думает. Потому что я сломаю его стержень, и он будет под моей властью
Они ушли через двадцать минут. Мицуки кидала на меня взгляды, полные беспокойства и недоверия. Масару — молчал, будто уже мысленно прощался с сыном.
А Бакуго...
Он уходил ровно. Прямо. Без страха. И без желания что-то доказывать.
Это был не мальчик.
Это был заряд.
И я уже слышала, как он тикает.
Поздний вечер.
Комната совещаний. Стены из чёрного стекла, потолок низкий, лампы приглушены. Стол длинный, покрыт глянцевым металлом. Всё отражается в нём: пальцы, тени, сигнальные огоньки приборов.
Мои люди сидят полукругом. Каждый — лицо с маской спокойствия. Вчерашние наблюдения, предварительные выводы, досье, просканированная причуда, реактивный анализ и бесконечные листы психотипов.
Я стою у экрана.
На нём — Бакуго Кацуки.
Фотографии. Видеофрагменты. Графики. Данные ЧСС, скачки адреналина, записи с камер наблюдения.
Молчание. Только щелчки от моего стилуса по планшету.
— Объект 17. Класс: активно-агрессивный с высокой степенью адаптации.
Я говорю ровно. Сухо. Как хирург.
— Психотип: взрывной. Решения принимает в пике импульса. Спонтанен, но реакция молниеносна. Скрытая стратегическая пластичность — строит планы в процессе боя, не до.
Пауза.
— Потенциальный командир. Потенциальный одиночка. Потенциальный... катастрофический фактор.
Матиас хмыкает. Он всегда хмыкает, когда я увлекаюсь.
— То есть ты подтверждаешь, что он нестабилен? — уточняет он.
— Он не нестабилен, — поправляю. — Он просто не был выровнен. Его никто не направлял правильно. Здесь его лечат, боятся, останавливают. А его нужно — запускать. Он не герой. Он ракета.
Ланисса, моя аналитик, щурится, глядя на графики:
— Уровень агрессии на боевой тренировке — 83%, но при этом ни одного "случайного" удара. Все цели — конкретны. Ни капли лишнего движения.
— Инстинктивная точность, — говорю я. — Он не псих. Он всё понимает, просто не фильтрует. Ему никогда не показывали, что ярость — это инструмент, а не балласт.
— Сила причуды почти максимальная для его возраста, — вставляет Трин, специалист по биоанализу. — Но сама причуда нестабильна: перегрев, утомляемость, разрыв кожного покрова при избыточной активации. Уровень урона — высокий. В том числе для самого носителя.
— Потому мы и нужны ему, — говорю я спокойно.
— Мы не будем глушить его силу. Мы дадим ему контроль. Стратегию. Мы научим его, что ярость может не только разрушать, но и править.
Все молчат.
Я перевожу взгляд на последнюю проекцию — кадр с тренировочной площадки. Он стоит в пыльном мареве, грудь ходит ходуном, взгляд — в камеру. Он не знает, что его снимают, но будто чувствует. Глядит прямо в меня.
— Он не просто материал.
Я щёлкаю пальцем по его снимку.
— Это оружие, ждущее приказа. И, в отличие от большинства, он не спрашивает, зачем — он спрашивает когда.
Матиас склонил голову.
— Ты уверена?
Я смотрю на фото. Долго. Молча.
— Я уверена.
— Через три месяца этот мальчик либо станет разрушением...
— ...либо тем, кого мир назовёт новым номером один.
И если он взорвётся — я хочу быть рядом.
Чтобы направить удар.