•16глава•
Суен
Понимаю, что оттягивать уже нет возможности. Лисе остались считанные дни. Мечусь, как загнанная в клетку. Жирную точку в моих терзаниях ставит гинеколог. Да, у меня всё пошло по предыдущим сценариям. Малыша сохранить не получится. Меня порываются экстренно отправить на операцию, но я подписываю отказ и иду оформлять документы на донорство. Прошу врача не говорить Чону. Не хочу, чтобы он чувство вины испытывал. Это только моё решение и мне с ним жить. Не знаю, как умудряюсь делать весёлый вид весь следующий день. Живот тянет, и я боюсь, что не дотерплю до операции. Корю себя, что тянула слишком долго, и теперь моя нерешительность может стоить жизни сразу двум деткам. Но я улыбаюсь.
Даже ёлку вместе украшаем. И, вопреки всему, мне хорошо. Я надеюсь, что сохраню жизнь его дочери. Подарю им то, что судьба уже один раз отняла. Семью. Любящую и счастливую. А если не получится с ними рядом быть, то пусть так. Главное Лисанька будет здорова.
Врач долго обрисовывает риски, узнав о моём положении, пытается отговорить, но я стою на своём. Показываю ему результаты последнего обследования и медицинскую историю. Мужчина поджимает губы и качает головой. Он всё понимает.
- Жаль, что вы только сейчас мне всё рассказали, - хмурится. – Если бы чуть раньше. Я знаю клинику, где чудеса творят по женской части. Там отличный санаторий рядом. Вам бы дали шанс стать матерью. Но сейчас…
- Я стану. Отчасти, - улыбаюсь грустно. – Для Лисы. Подарю ей жизнь. Пусть, я и не родная ей по крови…
- Вы невероятная женщина. И очень храбрая, - вздыхает мужчина. – Я вызову лучших специалистов. Обещаю, сделать всё возможное.
Киваю и выхожу из кабинета. А потом мы пишем письмо деду Морозу. Я знаю, что желание Чона сбудется, но хочу, чтобы он узнал именно первого числа. Чтобы в чудеса верить начал. Ему это сейчас необходимо.
Пытаюсь запомнить каждую его чёрточку. Заросшие исхудавшие щёки, ореховые печальные глаза, растрёпанные волосы, вязь татуировок, выглядывающих из-под закатанных рукавов. Насмотреться не могу, надышаться.
А потом еду домой и рассказываю о своём решении мужу. Просто перед фактом ставлю. Знаю, что неправа, что надо было раньше поговорить, но сейчас накатывает такое безразличие к нему, что даже удивительно.
Наверное, наш скандал все соседи слышали. Вернее, самую отборную ругань в мой адрес под залпы салюта. Здесь были и упрёки в измене и оскорбления и вообще, столько грязи в свой адрес услышала, что на всю жизнь хватит.
Я не плакала, просто молча собирала сумку. Даже поспать он мне не дал. Напился и крушил квартиру. Хорошо, хватило совести на меня руку не поднять. Я этого сильно боялась. Перед операцией нельзя рисковать здоровьем. Я и так в очень шатком положении.
В итоге перешагнула порог в семь утра, услышав вслед, что не имею права возвращаться. Ну и пусть. Честно говоря, я думала, что мне это уже будет ни к чему. Я трезво оценивала ситуацию и свои риски.
Маму предупредила, чтобы она не приезжала. Что мы с Каем поругались. Долго порывалась рассказать о причине, но не смогла. Понимала, что поступаю нечестно в отношении неё. Я должна была дать ей шанс хотя бы попрощаться со мной. Но не хотела, чтобы она переживала в праздники. Просто написала ей письмо и попросила врача отдать, если я не проснусь после наркоза.
Пообещав позвонить, как только дома всё уляжется, села в такси и поехала в клинику.
Но мама не вняла моим просьбам и примчалась в гости. Видимо, сердце чувствовало, что-то неладное…
А первого числа, находясь уже в больничной палате, я разговаривала с Гуком. Впитывала его радостный голос и держалась из последних сил, чтобы не расплакаться. Как мне сейчас хотелось оказаться в его объятиях, но я не могла. Глупо было бы говорить, что мне совершенно не страшно. Но я решила пережить эти сутки в одиночестве. Так уж сложилось. А дальше только небесам решать, как распорядиться моей жизнью.
Когда лежала в операционной и смотрела, как мне вводят наркоз, представляла глаза Чона и улыбку Дисаньки. Пусть это будет последним, что я увижу, хоть и мысленно.
А потом наступила темнота, которая сменилась странным туманом. Это после я буду анализировать, всё, что увидела, находясь в коме. А сейчас мне было хорошо. Так легко! Никакой боли, страха и обид. Я летела, ощущая за спиной крылья. Летела на свет, где видела лицо папы.
И так мне хотелось побыстрее оказаться в его объятиях, сказать, что я очень сильно скучала, но он покачал головой, будто не подпуская к себе. Я остановилась и с непониманием посмотрела на него. Неужели он не скучал? Не хотел увидеться?
А потом я услышала странные приглушённые голоса. Мужской, настойчивый. Он приказывал мне вернуться, говорил что-то о Чоне и Лисе.
- Девочка, борись, - шептал он, а меня рывками кидало в туманном пространстве. Толчок, ещё толчок. Чонгук …
Мысль о нём разливается теплом, и я вдруг становлюсь тяжёлой и лечу вниз просто с невероятной скоростью. Темнота. А потом пространство вновь наполняется звуками. Я улавливаю тихий монотонный писк приборов, шипение, дискомфорт в горле и тёплые руки, держащие мои пальцы.
А потом улавливаю запах, пытаюсь пальцами пошевелить, сказать, что я вернулась к нему, но мешает трубка. Теперь я знаю, что после смерти мы не уходим в пустоту. Но на той стороне мне дали понять, что я ещё нужна здесь, нужна им.
Мне снова дают возможность самой дышать и говорить. Горло дерёт, но я пытаюсь. Вижу осунувшееся бледное лицо Гука. Под глазами у него синяки.
- Как Лисанька? – первое, что удаётся выдать скрипучим непослушным голосом.
Как только узнаю, что с ней всё в порядке, сразу невероятное облегчение испытываю. Чон стоит передо мной на коленях и целует пальцы. Зачем? Не нужно этого всего. Но ощущаю такую слабость, что даже сопротивляться не получается. Хочу, чтобы он встал. Ни к чему это, но получается только пальцы в отросшие волосы запустить и просто молча наслаждаться его присутствием.
Я знаю, что потеряла ребёнка, но боли не чувствую. Она появляется позже, когда врачи озвучивают предложение о стерилизации. Говорят, что для моего здоровья противозачаточные вредны, а другие средства контрацепции не дают сто процентной гарантии. Да и таблетки иногда осечки дают. Вот теперь больно. Внутри снаряды рвутся.
Пока Чона нет, плачу. Скулю, как побитая собака. Физическая боль иногда ничто по сравнению с душевной. Как я озвучу ему всё то, что услышала от врачей?
Мама говорит, что если мужчина любит, то ему всё неважно. Он возьмёт меня любой, лишь бы рядом была. А я до конца не верю в её слова, пока Гук не озвучивает предложение о суррогатной матери, а потом не предлагает вместо меня под нож лечь. Мужчина готов пойти на такую процедуру! И тут мои барьеры осыпаются песком. Я понимаю, что любит, что хочет, чтобы рядом была, несмотря ни на что.
Впервые в жизни чувствую себя нужной кому-то, кроме мамы. И это настоящее счастье, которое всю боль перекрывает. Когда препараты перестают действовать, вспоминаю его слова и выражение глаз в этот момент, и сразу легче становится. Никаких болеутоляющих не надо. Чонгук приходит каждый день утром и вечером. Подолгу сидит рядом, рассказывает про деда Мороза. Признаётся, что сказал Лисе о том, что дедушка исполнил её просьбу о маме. И не просто о маме, а о самой замечательной маме на свете, по имени Суен.
- Ты извини, если события тороплю, - улыбается он. – Но так хотелось Вареника порадовать. Она настолько стоически всё переносит, терпит…
- Не переживай. Только хочу спросить: это такое предложение о замужестве сейчас было?
Чон хмыкает, ероша волосы.
- Прелюдия к предложению.
- Тогда ладно, - смеюсь.
На самом деле мне не нужны пламенные речи и преклонение колен. Чонгук и так уже стоял на них передо мной. Я просто не понимаю, как себя вести. Выписка уже скоро, а я в панике. Мама сказала, что приняла предложение пожить в гостевом доме. Она сейчас ближе ко мне хочет быть, помогать. И всё так странно, непривычно и пугающе.
Чонгук успокаивает на счёт своих родителей. Говорит, что они будут счастливы принять такую невероятную женщину в свою семью. Да и мама его заходит иногда. Приносит фрукты, интересуется состоянием. Но как-то всё… непонятно как происходит. Не так женщин вводят в семью.
А через три недели наступает долгожданный момент выписки. Мы с Лалисой идём по длинному коридору, взявшись за руки. Она хоть и осталась такой же худенькой, но цвет кожи стал нормальным. «А мясо нарастёт», - как любит выражаться моя мама. Врач провёл все анализы и сказал, что орган прижился прекрасно. Нужна, правда, длительная терапия, но с этим мы справимся. Самое страшное позади.
На пороге клиники нас встречает Гук. Он держит огромный букет из роз и целое облако из воздушных шариков. Лиса в восторге. Мы вместе выпускаем белые шары в небо и загадываем желание. Не знаю, что загадала она с папой, а я попросила у неба сына от любимого мужчины. Да, вот такая я странная. Ещё верю, вопреки всему.
Страшно, конечно, но с Чонгуком я готова попробовать. Чуть позже, конечно. Тем более, врач дал мне адрес чудо-клиники.
Но пока я решила просто наслаждаться счастьем, попытавшись откинуть все страхи. Шаг за больничные стены – это шаг в новую жизнь. И он весьма тяжёлый, хотя я вступаю в новую реальность с любимым мужчиной.
Оказывается, что он комнату отдельную для меня приготовил. Я благодарна. Не знаю, как бы себя чувствовала, посели он меня в свою спальню. Мне нужно время и личное пространство. Да и не ощущаю я себя сейчас красивой и желанной женщиной. Худая, бледная, со свежим бордовым шрамом. Испытываю страх, представляя, что он меня увидит такую обнажённой.
Больше всех нашему прибытию радуется Бам. Даже мне перепадает от общей бури эмоций. Пёс подходит и облизывает мне руку. Смеюсь и треплю пса по лохматой голове.
Но больше всего он рад Лисе. Посматривает на Чона искоса, помня, что он приказал быть осторожным, а сам тычется слюнявой мордой в руки маленькой хозяйки. Лиса хохочет и целует псину в нос.
- Вареник! – Гук тут же строго смотрит на дочь. – Ты помнишь, что врач сказал?
Нам выдали строгие инструкции по поводу чистоты, чтобы девочка не подцепила случайно какую-нибудь инфекцию.
- Я забыла, - вздыхает ребёнок.
- Никаких поцелуев с собакой ещё как минимум полгода. Или я вас друг от друга изолирую, - строго обещает Чон.
- Угу, - соглашается Лиса, опустив нос. – Слышал Бамик? – смешно сокращает собачье имя. – Нам запретили целоваться. Придётся потерпеть.
Собака смешно фыркает и трусит к крыльцу, будто поняв все слова.
А потом Гук показывает мне комнату.
-Не думал, что когда-нибудь пригодится, - улыбается, подходя ближе. Мы впервые остались наедине и это ужасно нервирует. Я не знаю, как себя вести с ним. – Даже жалел, что спроектировал так много комнат.
Его горячие ладони ложатся мне на талию. Осторожно, почти невесомо. Понимаю, что он боится ненароком сделать мне больно.
- Ты побрился, - улыбаюсь, проводя пальцами по гладковыбритой щеке.
- Не нравится?
- Непривычно тебя таким видеть. Но это лучше, чем двухнедельная борода, - смеюсь.
А он наклоняется и целует, выбивая почву из-под ног. Не сдерживает себя. Заявляет, что теперь я полностью принадлежу ему. Поцелуй напористый, глубокий, жаркий, требующий полной капитуляции и в тоже время бережный, обещающий невероятные эмоции, если я доверюсь, откроюсь этому невероятному мужчине. У меня идёт кругом голова. Никто и никогда не целовал меня так.
У меня сбивается дыхание, а ещё кажется, что я совершенно не умею целоваться. Отвечаю как-то неуклюже и стесняюсь сама себя.
- Моя девочка, - шепчет, отрываясь от моих губ и заглядывая в глаза.
Отвожу взгляд, пытаясь скрыть неловкость.
- Мне бы в душ. Я о ванне мечтаю уже месяц.
- Конечно. Жду тебя на кухне. Мама там что-то вкусненькое к вашему приходу приготовила.
Когда Чон выходит, с облегчением выдыхаю. Мне безумно хочется всё время быть в его объятиях. Они дарят уверенность и чувство защищённости. Но открыться Чону до конца не получается. Понимаю, что барьер сама выстроила, а поделать ничего не могу. От мужчин слишком много зла видела. И воспринимаю его ещё чужим, хотя через многое прошли вместе. Люблю безумно, но пытаюсь держать на расстоянии. Привыкла дистанцироваться.