014
Позже, в раздевалке, стояла мёртвая тишина.
Никто не говорил. Только слышались отдельные всхлипы и царапанье застёжек от сумок. Кто-то пытался снять бутсы, но руки дрожали. Кто-то просто сидел, уставившись в пол. Лампа мигала над шкафчиком Араухо, и это слабое мерцание раздражало, будто ещё одно доказательство того, что что-то сломалось — не только на поле, но и внутри.
Ламин сидел, сгорбившись, локти на коленях, руки сцеплены. Пот ещё не остыл на висках, но на щеках уже было сухо. Всё выгорело. Он даже не знал, как описать эту пустоту. Не злость — она уже выгорела. Не разочарование — оно растворилось во свистке. Просто вакуум. Как будто тебя вынули из тела и оставили только оболочку.
Флик вошёл в раздевалку позже остальных. Он не говорил громко, не требовал поднять головы, не делал мотивационных речей. Он просто обвёл всех взглядом. Его глаза были красными. Но голос — уверенным:
— Это больно. Мы знали, что может быть больно. Но мы пошли до конца. И ещё пойдём. Это не конец. Это начало.
Никто не ответил. Но кто-то сжал кулак. Кто-то кивнул. Это не слова запомнились — а то, как он их сказал. Как будто в этой тишине снова появилось что-то живое.
~
Уже в автобусе Ламин сидел у окна, щекой прижавшись к стеклу. Город мелькал мимо, но он ничего не видел.
Руби писала ему. Несколько сообщений подряд. Коротких, тёплых.
"Я горжусь тобой. Очень."
"Ты не проиграл. Никто из вас не проиграл."
"Если бы ты видел себя со стороны..."
Он не отвечал. Но читал. Перечитывал. Долго держал палец на экране, прежде чем просто набрать:
"Мне больно."
И спустя секунду — ещё:
"Но я вернусь."
~
На следующий день, когда они встретились — не на стадионе, не у тренировочной базы, а в обычной кофейне, где пахло корицей и ванилью, — он был другим. Уставшим. Но живым.
Он сел рядом, взял её руку и молчал. Она тоже молчала. Иногда не нужны слова.
— Ты не обязан быть сильным всё время, — тихо сказала она, чуть позже. — Знаешь?
Он кивнул. Сжал её пальцы.
— Но я всё равно буду. Для тебя. Для команды. Для себя. Чтобы никто не забрал у нас это снова.
И Руби поняла: он не сломался.
Он закалился.
И это было начало чего-то большего. Боль ушла не сразу. Но она стала частью пути. А впереди — был футбол. Жизнь. И... Эль-Класико.
~
Прошло два дня.
Милан остался позади, но его тень всё ещё лежала на всех — в жестах, в тишине раздевалки, в том, как Ламин застывал, глядя в окно во время поездок на базу. Тренировки шли — даже с удвоенной отдачей, но внутри всё ещё звенело.
Руби старалась быть рядом, не навязываясь. Просто сидела с ним на диване, когда он молчал. Просто касалась его руки, когда он вздрагивал во сне. Готовила ему чай с мёдом и мятой, который когда-то помогал ей в плохие дни.
— Ты когда-нибудь проигрывала, Руби? — спросил Ламин тихо, в одну из таких ночей когда он снова остался у нее, не отрывая взгляда от потолка.
— Конечно. — Она подалась ближе. — На кастинге, на вступительном, в жизни. И каждый раз казалось, что это конец света.
— А потом?
— Потом... вставала. Иногда не сразу. Иногда с чужой помощью. Но всегда — вставала.
Он посмотрел на неё, долго, будто впервые за долгое время видел по-настоящему.
— Спасибо, что ты есть.
Руби только кивнула и прижалась к его плечу. Он вдохнул её запах — мята, яблоко, ваниль. И впервые с той ночи — уснул.
~
Прошло еще несколько дней с того самого вечера в Милане. Но осадок всё ещё висел в воздухе — тяжёлый, глухой, будто серый фильтр наложили на каждый день. Казалось, даже солнце в Барселоне светит чуть тусклее.
Руби целую неделю почти ни с кем не виделась, кроме Ламина и семьи. Он же, тренировался в полную силу, даже иногда преувеличивая, молчал в переписках и в живую, ему было достаточно одного только присутствия Руби для утешения. Маркус не писал вовсе. Алекса предложила встретиться — сначала просто вдвоём с Руби, потом всё же решили собраться всей компанией. Надо было выбираться из этой тишины.
Они встретились в уличном кафе, в переулке недалеко от пляжа. Простые деревянные столы, гирлянды над головой, запах свежей пиццы и кофе. Барселона жила своей жизнью, а они — своей.
Ламин пришёл последним. В капюшоне, с уставшими глазами. Но улыбнулся, когда увидел Руби — коротко, по-настоящему.
— Ну здравствуйте, чемпионы моральной стойкости, — буркнул Маркус, делая глоток апельсинового сока. — Кто-нибудь ещё ночью просыпается от звуков финального свистка?
Сохаиб фыркнул.
— Только я? Круто. Значит, я травмирован сильнее всех.
— Ты даже не играл, — заметила Алекса, лениво жуя край пиццы. — Успокойся.
— Душой играл! Я вообще-то мысленно вывел Ламина один на один!
— Да-да, и он, по твоей воле, попал в штангу, — подкинула Руби с лёгкой улыбкой.
Ламин прикрыл лицо руками и застонал, но не от боли — от того, что снова смеётся. Ещё не громко, но уже смех.
— Спасибо, — пробормотал он, поднимая взгляд. — Мне это было нужно.
— Мы все это чувствуем, — сказал Сохаиб. — Просто никто не умеет так страдать красиво, как ты.
— А никто не умеет так есть красиво, как Алекса, — подметил Маркус, — она съела уже три куска и выглядит так, будто только что с обложки журнала.
— Прекрати, — фыркнула она.
И именно это всех расслабило. Простые фразы, старые шутки, ощущение, что в этой маленькой группе всё остаётся целым — даже если весь остальной мир трещит по швам.
Когда принесли десерты, и над столом повис запах ванили и шоколада, Руби мельком посмотрела на Ламина. Он уже не выглядел потерянным. Глаза чуть яснее, спина ровнее. Он знал: рядом — свои. Те, перед кем не надо держать лицо.
~
Когда солнце опустилось ниже крыш и гирлянды над кафе начали светиться по-настоящему — тёпло, мягко, будто приглушённая музыка, — никто не спешил уходить. Барселона дышала ночным воздухом, и он был как бальзам. Пахло морем, корицей и жареным миндалём с ближайшей лавки.
— Пошлите к пляжу, — вдруг предложила Алекса, доедая ложкой растаявшее мороженое. — Я больше не могу сидеть на месте.
— С ума сошла? У меня же мышцы болят, — тут же застонал Маркус.
— А у меня — душа, — добавил Сохаиб, театрально хватаясь за грудь.
— А у меня есть ноги. И я иду, — сказала Руби и уже поднялась, глядя на Ламина с вызывающим прищуром. — Кто последний — тот платит за всех.
Она подмигнула и побежала вперёд, смеясь. Ламин, не думая, сорвался за ней. Остальные засмеялись и двинулись следом, переговариваясь, толкая друг друга плечами.
Пляж встретил их влажным песком и раскатами ночного прибоя. Пальмы скрипели от ветра, где-то вдалеке пели уличные музыканты. Город уже не давил — он дышал вместе с ними.
— Помните, как в прошлый раз, на том же месте... — начал Маркус, но не закончил: Руби уже вскрикнула, когда Ламин, не предупреждая, поднял её на спину и понёс к воде.
— Нееет! Не надо! — визжала она сквозь смех, вцепившись ему в плечи. — Ты же обещал в прошлый раз, что больше не будешь!
— Я ничего не обещал, — ухмыльнулся он. — Просто молчал. А это не считается.
Они запрыгали по отмели, брызги летели во все стороны, Руби смеялась, пока не заплакала от смеха. Алекса тоже не осталась без внимания — Сохаиб подхватил её на плечи, чуть шатаясь, и побежал за ними по песку, пока она отбивалась и требовала "поставить её обратно, идиот".
Маркус снимал всё это на телефон, уже не удерживаясь от смеха.
— Господи, как же я скучал по вам идиотам, — сказал он, вытирая глаза. — По-настоящему скучал.
Когда все наконец выдохлись, они устроились на пледе, который Алекса предусмотрительно захватила с собой. Сели полукругом, лицом к морю. Ночь была чёрной, но не пустой — в ней было что-то обнадёживающее. Может, потому что рядом были те, кто помнил тебя и до побед, и после поражений.
Руби прижалась к Ламину плечом. Он сидел спокойно, глаза закрыты, руки в песке. Он снова дышал. Без боли, без кома в горле.
— Это была лучшая терапия, — прошептал он. — Спасибо вам.
— Обращайся, — зевнул Сохаиб. — У нас ещё и пляжные танцы в арсенале есть.
— И курсы психологической помощи с шутками, — добавила Алекса.
— И мастер-класс по бегу с человеком на спине, — хмыкнул Ламин, глядя на Руби.
— Только попробуй снова, — буркнула она сквозь улыбку.
И всё снова было правильно. Не идеально. Но правильно.
Потому что они были вместе.