Кровь и Любовь

Десять минут — и мы уже будем на месте. Вот сама не понимаю, почему, но я стала странной в последние дни. Нервной? Может быть. Но при этом мне почему-то дико нравится бесить Маттео.
Он никогда не показывает, что раздражён. Никогда. Сидит такой спокойный, будто я не его любимая женщина, а телевизор какой-то.
А ещё я до сих пор в шоке от машины. Сначала я реально на него ругалась — ну потому что, ну как можно подарить такое? Зачем?
Я пыталась объяснить, что это безумно дорого, что так не делают, что надо думать головой. А он сидел и слушал.
Как будто я читаю инструкцию к чайнику. Засранец.

А потом он просто сказал:
— Всё хорошо, Селеста. Это просто машина.

И вот в этот момент я уже начала спорить с ним и отчитывать специально. Потому что лицо у него было слишком невозмутимое.
У мужчин такой взгляд бывает, когда они уверены, что победили.
Так вот — я не позволю ему так просто победить.

Правда, закончилось всё, как всегда, — он меня поцеловал, успокоил, мы ели суши, смотрели кино, и мне стало так спокойно, что я почти забыла, что вообще-то злилась.

Когда самолёт приземлился, я вздохнула так, будто только что пробежала марафон. Мы вышли, и сразу же — как по команде — перед нами выстроились три огромные чёрные машины, полностью тонированные.
Смотрелось так, будто мы — как минимум президент и первая леди Италии.

Маттео словно и не заметил этого и спокойно, как ни в чём не бывало, сел в машину, сначала открывая дверь мне. Я вспомнила, как однажды влепила ему дверью машины в нос... Конечно, нос у него потом был знатный. Я хихикнула, вспоминая это, и села. Двери мягко закрылись, и спустя минуту мы уже ехали по улицам Парижа.

И вот тут меня просто накрыло.

Париж был просто волшебным. Каменные дома, балконы, кованые ограды, узкие улочки. Небо — чуть пасмурное, но светлое. Все люди красиво одетые. Одни спокойно шли, а другие почти что не бежали куда-то. Ресторанчики и кафе такие маленькие, тёплые, как из Пинтерест.

Я смотрела в окно, отпала челюсть, и когда увидела Эйфелеву башню, внутри меня что-то взорвалось.

— МАТТЕО! — я схватила его за руку, почти прыгая на сиденье. — Ты это видишь?! О боже, это... это... Я в шоке!

Он усмехнулся, притянул меня за голову и поцеловал в лоб.
— Вижу, моя маленькая. Очень рад, что тебе нравится.

— Нравится? Это лучше, чем нравится! Это... это... Я не верю, что я здесь!

Я сжимала его пальцы, пока машина ехала в сторону отеля, и знала: если сейчас остановиться — я просто выбегу и побегу через весь Париж босиком.
Если честно, я никогда не позволяла себе быть настолько настоящей. Даже с Лией я иногда сдерживала себя, но с ним... с этим мужчиной я себя так хорошо чувствую. И сейчас я не прячу эмоции, как это постоянно делала, а наоборот — показываю их. И мне становится так хорошо и тепло из-за этого.

Когда мы подъехали к отелю, я была в шоке. Он был, конечно же, пятизвёздочный. Стеклянные двери, блестящий холл, запах дорогих духов и мрамор, который сиял, словно его полировали каждую минуту.

Мы поднялись в номер — огромный, моя квартира во Флориде раз в десять меньше.
А я, не теряя ни минуты, сразу же заявила:

— Так. Я первая занимаю душ. Мне нужно собираться.

— Хорошо, иди, — Маттео только улыбнулся.

Когда я вошла в ванную, то увидела огромное зеркало с подсветкой, душ размером с небольшую комнату, сто пятьсот баночек, белые пушистые полотенца, ароматные гели и шампуни — такие, что я даже боюсь узнать их цену. Не то чтобы я какая-то беднячка, нет, наоборот, я зарабатываю много, но видя всё это, мне страшно представить, сколько же зарабатывает Маттео.

— Вот это я понимаю, жизнь, — пробормотала я и пошла в душ.

Вода была идеальной — горячей, мягкой, обволакивающей.
Я расслабилась так, будто последние три дня не нервничала, не кричала, не пыталась довести Маттео до инфаркта.

После душа я завернулась в полотенце, села перед зеркалом и начала краситься. Минут пять я сидела тихо, полностью сосредоточенная на макияже. И тут в дверь громко постучали:

— Селеста? Ты живая? Что ты так тихо сидишь?

— Я крашусь! — крикнула я.

— Но почему так тихо? Скажи хотя бы что-нибудь! — услышала я Маттео.

— Потому что я рисую брови, Маттео! — я крикнула, уже улыбаясь. — Сейчас я открою, подожди!

Но он всё равно не ушёл. Через две минуты я открыла дверь — и Маттео сразу же вошёл внутрь, проверяя, всё ли в порядке.

— Видишь? Живая, целая. — Я покрутилась.

И тут меня осенила гениальная идея. Я посмотрела на Маттео — потом на косметику — опять на Маттео и снова на косметику.

— Добби, давай я тебя накрашу! — улыбнулась я.

Он поднял бровь.
— Нет.

— Ну, пожалуйста.

— Нет, Селеста.

— Ну почему?! Я же быстро! — возмутилась я.

— Тем более нет.

— А если я просто чуть-чуть консилера...

— Селеста, нет, — строго произнёс он.

Пять минут спустя:

Маттео сидел в кресле. Широкие плечи. Огромные руки. Татуировки по всему телу. Чёрные волосы. Тёмная щетина.
Выглядел как герой итальянского криминального фильма.

Но...
Я наносила ему светлый консилер, тщательно растушёвывая по его загорелому лицу.

И от этого зрелища я уже еле сдерживала смех.

— Селеста, — пробормотал он, — это так плохо, да?

— Нет-нет. Ты будешь очень красивый, вот увидишь.

На самом деле — нет.
Через минуту я уже рисовала ему красные большие губы. Потом — огромные стрелки, настолько большие, что их было бы видно из космоса.
Он, конечно, ничего не видел — я специально посадила его подальше от зеркала.
И да, я сфотографировала его два раза, пока он не видел. На память.
Когда я наконец подвела его к зеркалу, он замер. А я уже не могла сдерживаться и начала смеяться во весь голос.
— ...Селеста.
— Да? — едва промолвила я сквозь смех.
— Ты маленькая проказница. Это что?!
— Это модно! — заявила я, улыбаясь.
— Это кошмар!
— Я предупреждала, что будет чуть-чуть.
— Ты сказала, что будет адекватно!
— Ну... относительно.

Он схватил меня, прижал к стене — не сильно, но достаточно, чтобы я, увидев его лицо, начала ещё больше смеяться.

— Всё, — сказал он, с трудом выдыхая, — я иду это всё стирать.

Он ушёл в ванну. Прошло двадцать секунд.

— Селеста!
— Что?
— Почему это не смывается водой?!

Я легла на кровать и хохотала так, что живот болел.

В итоге я принесла ему мицеллярную воду, ватные диски и смыла всё сама.
Маттео только бурчал, что «он ещё это мне припомнит».

Через полчаса мы уже стояли красивые, как с обложки журнала, будто только что я не смеялась с его лица, а он не пытался это стереть.
Я надела нежно-голубое платье — короткое, лёгкое, воздушное. Такие же голубые туфельки и маленькую сумку.

Когда я вышла, Маттео уже был готов.
И — да — я заставила его надеть светлые брюки и тёмно-синее поло.

Он стоял перед зеркалом и морщился.

— Я выгляжу как... турист.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказала я, поправляя его воротник. — И не в чёрном. Это уже победа.

Он лишь вздохнул, но не спорил. Мы вышли из отеля и пошли гулять по Парижу.

Мы едва отошли от отеля шагов на десять, и я уже чувствовала, что этот вечер будет особенным. Воздух был свежим, чуть прохладным, а свет фонарей мягко переливался на брусчатке. Маттео шёл рядом — спокойный, уверенный и такой красивый.

Я уже хотела взять его за руку, как вдруг почувствовала, что каблук под ногой издаёт странный хруст.

— Нет... нет, только не сейчас... — прошептала я, но было поздно.

Каблук подломился, я зацепилась за какой-то камешек или бордюр — даже не поняла за что — и просто... полетела. И это было точно не красиво и не плавно. Боль в коленях вспыхнула, как огонь.

— Селеста! — голос Маттео прорезал воздух.

Я лежала на холодной брусчатке, и первое, что увидела, — свои колени. Разбитые. Ссадины, кровь, пыль, грязь. И моё платье... моё идеальное голубое платье, в котором я мечтала сделать фото. Теперь оно было испачкано серыми пятнами.

У меня защипало глаза.
— Нет... нет-нет-нет... — я закусила губу, подавляя желание разрыдаться прямо тут.

Но Маттео уже был рядом. Он подхватил меня на руки так быстро, будто боялся, что я рассыплюсь.

— Mia bambina, ты в порядке? — его голос дрожал больше, чем у меня.

— Мне... больно, — выдохнула я. Щёки жгло от стыда и боли.

Он наклонился, поцеловал мой нос — так осторожно, будто я была хрустальной.
— Всё хорошо. Всё. Тихо... я держу тебя.

Мне стало ещё хуже, потому что я ненавидела казаться слабой.

— Отнесу тебя обратно. Не переживай.

— Но... мы же только вышли... — мой голос сорвался.

Но он уже развернулся и понёс меня назад. Я прижалась к нему, чувствуя, как сердце колотится слишком быстро.

Он аккуратно усадил меня на кровать, включил свет и достал аптечку.
Я сидела, глядя на своё грязное платье, чувствуя, как злость, обида и стыд поднимаются внутри и перекрывают дыхание.

— Сейчас обработаю, будет немного щипать, — тихо сказал он.

— Ай! Больно! — выдохнула я, когда он коснулся ваткой.

— Я аккуратно... — он нахмурился, сосредоточенно.

— Мы только вышли. Только вышли. И вот! — я ткнула пальцем в свои колени.

— Такое бывает.

— Такое бывает? — я резко подняла взгляд. — Ты серьёзно? Платье грязное. Фото не будет. Вечер испорчен. А ты...

— Селеста, — он выдохнул, пытаясь сохранить спокойствие, — это просто ссадина. Ничего страшного. Переоденешь платье, и...

— Я не буду переодевать платье!

— Хорошо. Как скажешь, — спокойно ответил он.

— Серьёзно? — я почти рассмеялась от злости. — Ты вообще слышишь, что я говорю? Мне больно! Мне обидно! Я целый день ждала этот вечер!

Он молчал. И это бесило ещё сильнее.

— Ты меня достал, Маттео. Ты такой спокойный, будто я говорю со стеной. Ты даже не реагируешь! Ты меня как будто не слышишь!

Он поднял глаза, но не перебил.

— Ты понимаешь, — продолжала я, — я тебе доверяю! Я перед тобой открываюсь! А что ты делаешь для меня? Ты был одним человеком, стал другим, я тебя вообще не понимаю! Ты то открываешься, то закрываешься — я даже не знаю, кто ты. Откуда эти деньги? Эти пятизвёздочные отели? Монако? Париж? Частный самолёт? Что это за жизнь?

Он сжал челюсть.

— Я терплю, терплю, но сколько можно?! — слова сами вырывались. — Кто ты вообще, Маттео? Почему ты никогда ничего не рассказываешь? Ни о детстве, ни о друзьях, ни о том, чем занимаешься! Почему ты то ласковый, то каменный?!

Маттео поднялся на ноги.
— Ты правда считаешь, что я тебе не доверяю? — его голос был тихим, но опасно тихим.

— А разве нет?!

— Селеста... — он тяжело выдохнул. — Ты сейчас издеваешься надо мной.

— Это я издеваюсь?! — я вскочила. — Это ты играешь со мной! Я вообще не понимаю, что происходит!

Он отвернулся на секунду, будто собирал последние силы.
Потом произнёс медленно, спокойно... но слишком больно:

— Что ты хочешь, Селеста? Чтобы я вот так просто рассказал тебе, где работаю? Ты хоть понимаешь, что я переживаю за твою безопасность? Что я не хочу, чтобы ты смотрела на меня как на монстра? Я не хочу грузить тебя вещами, которые могут тебя испугать.

Я замерла.

— И да... — он опустил взгляд. — Моё детство было ужасным. И я не хочу рассказывать о нём вот так. Сейчас не момент.

— Не момент? — злость снова вспыхнула во мне. — Мы знакомы столько времени — и всё ещё "не момент"?! Ты знаешь про меня всё — от рождения до сегодняшнего дня! А я про тебя ничего!
— Ты боишься за мою безопасность, но почему?! - продолжила я.

Он выдохнул и сказал:

— Потому что я босс мафии, Селеста. Это ты хотела услышать?

У меня перехватило дыхание.
И в тот же миг в голове всплыло то самое фото. То, что мучило меня месяцы.

— Тяжёлое детство? Тяжёлая жизнь? Я вижу... — прошептала я. — Очень тебя жаль.
А как мне было, когда я увидела фото, где ты лежишь полуголый с Франческой?

Его лицо побелело.

— Какое фото? — спросил он, сужая глаза.

— Серьёзно? — я схватила телефон, открыла галерею, нашла то проклятое изображение и ткнула ему почти в лицо. — Вот это. Это что? Шутка? Мне это прислали, как только ты улетел в Америку.

Грудь сжало так сильно, что я едва дышала.

— Я готова была тебя убить... но потом простила. Я приняла всё. А сейчас? Сейчас ты снова закрываешься. Снова прячешься за своей стеной! И я не понимаю, кто я для тебя!

Маттео посмотрел на фото — и будто окаменел.

— Селеста... где ты взяла это? — прошептал он.

— Значит, подтверждаешь, что это правда, — выдохнула я. — Значит, ты мне изменял. Ты... бабник. Ты просто больной...

— Хватит, — он резко сделал шаг и обнял меня, но я оттолкнула его.

— Не трогай меня!

— Дай я объясню, — он попытался снова.

— Я не хочу ничего слушать!

Я уже шла к двери, но он схватил меня за руку — аккуратно, но сильно.
— Селеста, услышь меня, — он поднял голос так, что я остановилась.

Я медленно повернулась.
— Что ты хочешь сказать?

Он подошёл ближе.
— Этому фото больше трёх лет. Я знал Франческу давно и никогда её не любил. Никогда. Мне всегда было неприятно даже просто стоять рядом. Я не был с ней.

У меня дрогнули пальцы.
— Тогда что это на фото?! — я указала на экран. — Полуголые, вместе, на какой-то кровати! Ты хочешь сказать, что у вас ничего не было?!

— Тогда я открывал новый клуб, — тихо, но решительно начал он. — Была вечеринка. Её отец — мой друг, я должен был пригласить его и Франческу. Я тогда сильно напился, и она помогла мне дойти до кровати и легла рядом со мной. А утром сделала это фото. Когда я проснулся, я ничего не помнил, но по камерам всё увидел. Потом я пригрозил ей, а она, испугавшись, сказала, что всё удалила... но видимо, соврала.

Я стояла, не в силах ответить.

Он сделал шаг ко мне.
— Я никогда не принадлежал никому. Но сейчас всё изменилось. Я твой, а ты моя.

Я смотрела на Маттео, и внутри всё дрожало. То, что он сказал, звучало правдой. Но мне всё равно было больно. Слишком больно, чтобы просто взять и поверить.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнесла я, — что ты тогда не был с ней?

— Да, — его голос был низким, усталым.

Я сжала телефон в руке так сильно, что побелели пальцы.
— А мне, значит, просто нужно сидеть и верить, что ты — святой?

Он провёл рукой по лицу.
— Я не святой, Селеста. Но я и не лгун.

— Правда? — я усмехнулась. — Тогда почему ты всё скрываешь? Почему каждый раз, когда я задаю вопрос, ты уходишь? Почему я узнаю о тебе только крупицы, как будто собираю пазл?

Он подошёл ближе.
— Потому что мне тяжело открываться. Я не умею так. Ты говоришь, что я тебе ничего не рассказываю, — тихо начал он. — Но ты не представляешь, насколько ты мне близка. Насколько глубоко ты вошла в мою жизнь. Насколько сильно ты держишь меня.

Я отвернулась.
Мне хотелось плакать, кричать, обнять его, ударить — всё одновременно.

— Если ты так боишься потерять меня, — сказала я, — то почему ты мне не доверяешь?

Он резко поднял голову.
— Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Я рассказал тебе так много о себе, что ты даже не представляешь. Мои родители и одного процента от этого не знали...

Я вздрогнула.
Не от страха — от боли в его голосе.

— Ты думаешь, что мне будет легче, — продолжила я тихо, — если я буду жить в неведении? Если я не буду знать, кто ты на самом деле? Если я буду строить отношения с человеком, которого не знаю и не понимаю?

Он открыл глаза — и я впервые увидела в них... растерянность.

— Я думал, что защищаю тебя, — прошептал он.

— А ты делаешь мне только больнее.

Он вздрогнул, так будто я ударила его по-настоящему.

— Селеста... прости, пожалуйста. Ты — единственная, кому я вообще когда-либо хотел открыться, — прошептал он.

Моё сердце будто выскочило из груди.

И в следующую секунду он наклонился к моим губам... и остановился в миллиметре.

— Скажи, чтобы я поцеловал тебя, — шепнул он.

Мой голос сорвался:
— Поцелуй меня...