Кровь и Любовь

Утро было теплым — почти нежным. Солнечные лучи падали на взлётную полосу, освещая бетон так, будто всё вокруг было вымыто до блеска. Я держал два её чемодана и свой — не очень тяжёлые, её розовые, с золотистой фурнитурой и мой коричневый. На моем плече висели ещё две её сумочки. Естественно. Потому что я не дам ей носить что-то тяжелое.
Она шла впереди — чуть подпрыгивая, будто в ней проснулась та девочка, которая умеет радоваться без причины. Её светлые волосы рассыпались по спине, ловя солнце, и мне пришлось буквально заставлять себя смотреть на дорогу, а не на неё. Она не выпрямила волосы. Наконец-то. Почти всегда до этого она как будто не хотела принимать свои настоящие волосы. Её волосы... кудрявые или волнистые — это что-то настолько красивое. Я никогда до этого не видел кудрявый блонд, а видя это перед собой сейчас, я бы только и делал, что фотографировал это.
— Маттео, — она обернулась через плечо, глаза сияют так, что у меня на душе становится теплее, — ты представляешь, через несколько часов я уже буду в Париже! Мы будем!
Я лишь усмехнулся.
— Впечатляюще, amore.
На самом деле, путь из Монако до Парижа — полтора часа. Её радость могла бы показаться наивной. Но в ней не было ничего смешного. Она была... такая живая. Такая настоящая. Солнечная до неприличия — настолько, что мне приходилось усилием удерживать тот опасный порыв, который появлялся каждый раз, когда я на неё смотрел.
— Ты не рад? — Она чуть наклонила голову, и тень от её волос легла на щёку.
— Рад, — сказал я тихо. — Просто не настолько. Мне больше нравится наблюдать за тобой.
"И восхищаться до безумия". - подумал я, но не сказал.
Мы вышли из ангара, и я увидел наш самолёт — белоснежный лайнер, намного больше стандартного бизнес-джета. Она остановилась, ахнула так искренне, что мне захотелось поцеловать её прямо сейчас, среди всех этих сотрудников аэропорта.
— Это... он? — спросила она шёпотом.
— Да, Mia bambina. — Я подался ближе. — Наш.
Она сжала пальцами ткань худи и пошла дальше.
Я смотрел на неё — на её восторг, её лёгкие шаги, на то, как она поднимает лицо к ветру — и думал о том, что вчера она была совершенно другой. Серьёзная, строгая, стеснительная — как всегда, против моих подарков.
Вчера вечером я подарил ей машину. И, разумеется, Селеста устроила мне мини-лекцию.
— Маттео, зачем? — Она ходила по номеру отеля туда-сюда, как маленький сердитый ангелочек. — Это очень дорого. Я не могу... не могу принимать такие вещи. Это неправильно.
Я сидел в кресле, наблюдая за ней так, будто смотрел самый красивый фильм.
— Это всего лишь машина, Mia bambina.
— Всего лишь? Ты вообще понимаешь, что говоришь?
Я понимал. Просто это было... ничто. Не по значимости — по ощущениям.
Если бы я мог, я бы протянул ей целый мир.
Если бы она попросила небо — я бы достал ей его.
Если бы она попросила солнце — полетел бы в космос и подарил бы ей.
Она не знала, сколько я зарабатываю. Не представляла масштабов. Да что говорить про это, если она не знает, кем я работаю.
Селеста продолжала ворчать ещё минут сорок.
Потом я подошёл, обнял её за талию и заставил замолчать лёгким поцелуем.
Она вздохнула и растаяла.
И мы так стояли пару секунд — я держал её, будто защищал от всего.
— Хорошо, — сказала она, уткнувшись лбом мне в грудь. — Но в следующий раз так не делай.
— Не обещаю, — ответил я честно.
А потом я решил, что её нужно срочно отвлечь, и заказал суши и клубнику в шоколаде. Ну и как без её любимой колы.
Мы сидели на диване и ели всё это, пока по телевизору шёл «Гарри Поттер».
Она укладывала голову мне на плечо, что-то объясняла, комментировала каждую сцену и возмущалась, если я задавал «глупые вопросы».
Я запомнил её профиль, освещённый голубым светом экрана.
Запомнил, как она хмурила брови, когда Гермиона ругалась. Запомнил, как она смеялась над Роном.
Селеста заснула к финальным титрам. Я перенес её в кровать и лёг возле. Так мы и заснули.

Сейчас.
Она снова повернулась ко мне на взлётной полосе — волосы рассыпались, глаза блестят так, что сердце сжимается.
— Маттео, — она улыбается, — можно я выберу место?
— Мы летим вдвоём. Можешь выбрать какое хочешь.
Она смеётся, а я поднимаю её чемоданы на лестницу самолёта и думаю только о том, что мне дико нравится видеть её вот такой — лёгкой, радостной, вдохновлённой самой идеей путешествия, как будто в Париже её ждёт что-то, что изменит всё.
Хотя... на самом деле Париж действительно что-то изменит.
Мы поднимаемся в салон — просторный, белый, с золотистыми акцентами. Она бежит вперёд, трогая кресла пальцами, будто ребёнок, который попал в сказку.
Она опускается в кресло у окна, тянет ко мне руку:
— Иди сюда.
Я кладу свои ладони на подлокотники, наклоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб. Она закрывает глаза на секунду.
Я отхожу, и она улыбается мне так, что я снова чувствую, как внутри всё смягчается, как будто весь мой мир — это её улыбка.
Селеста смотрит в окно.
Я смотрю на неё.
Я закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла, чувствуя, как утренний свет проникает сквозь иллюминатор. Я видел радость Селесты, её лёгкость, и в то же время моё сознание пронеслось сквозь холод и темноту того, что было два месяца назад.

Два месяца назад...
Тогда всё было адом. Похищение. Паника. Габриэль, эта мерзкая тварь, и родители Селесты, сговорившиеся с ним. Я был вне себя. Каждая секунда казалась вечностью, каждая мысль — ударом в грудь. Мои руки дрожали, но не от страха — от ярости. Селесту украли, она исчезла, и я потерял контроль над всем, что считал своим.
Я помню момент, когда она сказала, что сделала три теста — все положительные. Что она беременна. Моё сердце сжалось, будто кто-то схватил его и сжал до хруста. Она говорила это врачу, а не мне. Я об этом даже не знал до этого.
Сначала я не понимал, что думать. Врач сказал, что большая вероятность того, что это химическая беременность, но он не уверен полностью. Я слышал слова, но они не доходили до меня. Всё вокруг растворялось в ярости и страхе.
Когда я вернулся в свой дом, в подвале уже ждал Габриэль. Его взгляд был дерзким, самоуверенным, как будто он думал, что это игра. Он не понимал, что со мной шутки плохи. Полторы недели я отмерял каждое его движение, каждую эмоцию. Я наблюдал, как он пытается выжить, как ищет лазейки. Но я давил. Постепенно. Холодно. Моя месть была медленной, рассчитанной, как шахматная партия.
Шокер, удары, напряжение — я видел, как его тело реагирует на боль, на страх. Но это была не просто физическая расправа. Это была игра с его сознанием, ломка, урок: никто не смеет трогать мою Селесту. Я наблюдал за его выражением, за тем, как постепенно исчезает высокомерие, остаётся только отчаяние.
Собаки были подготовлены заранее. И они были последним мучением. Эти псы не охраняли — они атаковали. Они росли в условиях, где команда «фас» означала только одно: цель должна перестать существовать. Агрессия в них была не инстинктом, а выученной реакцией.
Когда я подвёл их ближе, Габриэль наконец понял, что разговор закончен. Никакие слова уже ничего не решали. Он пытался что-то сказать, объяснить, но я лишь поднял руку, чтобы псы сосредоточились. Они мгновенно затихли, перестали дышать почти слышно — ждали.
Я смотрел на него спокойно.
— Это твой конец, — сказал я тихо.
Дальше всё произошло очень быстро. Он даже не успел закричать. Для них это был обычный процесс, но для Габриэля... выхода не было.
Я стоял рядом и наблюдал. Мне было приятно смотреть, как он умирает. Его просто разгрызли на части. И когда наступила тишина, я понял, что они выполнили свою задачу.
Габриэль больше не представлял угрозы.
Совсем. Он сдох.
Я дал псам короткую команду отойти и дождался, пока их дыхание снова станет ровным. Только тогда развернулся и вышел из помещения, оставив позади то, что от него осталось.
Родители Селесты... их страх был другим, более сложным. Они были связаны с её похищением, с ложью, с тем, что они сделали с её жизнью. Я видел, как внутри них борются сожаление и желание выжить. Я говорил с ними, наблюдал каждое движение, каждое слово.

Немного ударов, немного давления, чтобы они осознали свою роль. Но убивать их? Нет. Сначала. Они должны были понять, что цена за их поступки высока, что я всё помню, что я контролирую.
Когда Селеста вошла в подвал, её взгляд встретился с моим. Она увидела всё, что я вынес за эти две недели. И я позволил ей быть свидетелем, чтобы она поняла: никто не смеет играть с ней, с её жизнью. Я поставил её родителей на колени перед ней. Они просили прощения, молились, обещали никогда не нарушать её покой. И я отпустил их с условием, что их жизнь зависит от моего наблюдения. Они уехали в Штаты.
Гвенет... Её появление в тот же день было неожиданностью. Сначала я не понимал, почему она пришла почти одновременно со мной. Моя интуиция подсказывала, что она на кого-то работает, но её цели были скрыты. Вскоре я выяснил, что она — наёмная убийца, связанная с другим кланом, который контактировал с моим. Её миссия пересекалась с моей, но мы не были союзниками, только совпадение интересов. Она пыталась поймать Габриэля раньше меня, но я оказался первым. Только для неё это была работа, а для меня — месть за любимую.
Я открыл глаза и сразу же посмотрел на её лицо, на свет в её глазах, и впервые за долгое время почувствовал, что этот мир, каким бы он ни был, наконец, принадлежит нам двоим. И всё, что осталось, — это лететь дальше, в Париж, с воспоминанием, что я сделал всё, чтобы защитить её, и что никто больше не встанет между нами. Никогда.
Стюардесса тихо подошла и положила перед нами напитки. Селеста сразу взяла персиковый сок, а я — виски со льдом. Она слегка улыбнулась, но через секунду снова посмотрела в окно. Когда стюардесса ушла, мы остались вдвоём в лёгкой тишине.
— Всё, я устала сидеть, давай про что-то поговорим, — сказала она, обводя взглядом салон.
— Про что? — спросил я, едва заметно улыбнувшись.
— Не знаю... — она пожала плечами. — Ну, расскажи про свое детство.
Я посмотрел на неё. Она ждала. Её глаза были полны любопытства, но и немного сомнения. Я вздохнул тихо.
— Солнышко, у меня было не лучшее детство, — сказал я спокойно. — Давай лучше про что-то другое, ладно?
— Ну, расскажи, пожалуйста, — настаивала она, чуть нахмурив брови.
Я снова улыбнулся. — Нет, не сейчас. Я тебе доверяю и люблю, но давай об этом поговорим позже, когда будет время и спокойная обстановка. Сейчас лучше просто насладиться моментом.
Она вздохнула, чуть наклонилась к столику. — Почему ты мне ничего не рассказываешь? Ни про работу, ни про себя... Я почти ничего о тебе не знаю.
Я слушал. Селеста говорила спокойно, но каждое слово было как маленький укол. Она хотела, чтобы я раскрылся. И я понимал, что я готов, но сейчас не время, не место.
— Есть вещи, о которых просто не разговаривают, сидя в самолёте, Mia bambina, — отвечаю я.
Она рассердилась. Отвернулась, будто обиженная, и молча посмотрела в окно.
Я наблюдал за ней. Внутри меня проснулась привычная забота.
— Почему ты меня игнорируешь, Селеста? Скажи что-то, — сказал я, улыбаясь, пытаясь разрядить напряжение.
Она откинулась в кресле и покачала головой. — Нет, я не буду ничего говорить.
— Почему? — я наклонился чуть ближе, голос спокоен, но заинтересован.
— Ты мне ничего не рассказываешь. И вообще, ты меня не любишь. Я ужасная, я некрасивая. Я потолстела. Ты видел мои бока? — голос её дрожал, и она словно пыталась выговорить всё сразу. — У меня всегда была красивая талия, а теперь... Я с тобой потолстела на пять килограмм, Маттео! У меня животик какой-то появился! Это ужас. Я сейчас поеду в Париж, и как я в своё платье влезу? Никак!
Я чуть улыбнулся и спокойно положил руку на её.
— Успокойся, — сказал я тихо. — Ты... прекрасна.
— Какая разница? Всё равно потолстела... Это всё ты виноват... — Она всё ещё говорила, жалуясь, но голос становился мягче.
Я чуть улыбнулся снова, мысленно наблюдая за её нервозностью и лёгкой паникой.
— Слушай, я буду тебя откармливать, чтобы ты набрала ещё килограммов двадцать. Твой вес слишком мал для твоего роста...Понимаешь? Ты даже не половина моего рабочего.
Она хмыкнула и ударила меня в грудь.
— Не смей! Если я увижу ещё килограмм, то убью тебя, Добби!

Я тихо улыбнулся, слушая её жалобы, и позволил себе внутренне смеяться над её драматизмом. Она была для меня прекрасна в любом виде.
— Слушай, — сказал я, наклонившись к ней, — ты прекрасна. И никогда не сомневайся в этом. Даже если вес поменяется на килограмм, даже если что-то будет не так, ты всё равно — для меня — идеальна.
Она посмотрела на меня, глаза слегка смягчились, но всё ещё было недовольство. Я тихо засмеялся про себя и снова сказал:
— Почему уже второй день подряд ты мне читаешь лекции? Ты почувствовала себя учительницей, солнышко?
— Ой, всё... Отстань. Сам виноват, — пробормотала она.
— Что-что? Правда? — я снова мягко улыбнулся...