Маттео Росси 45
Она лежала на мне и выглядела так, будто последние сутки её просто выжигали изнутри. Уставшая, вымотанная, обессиленная — она даже не пыталась делать вид, что всё в порядке. И это, наверное, ломало сильнее всего. Она всегда была... другой. Я боюсь представить, что он делал, если моя девочка сейчас тихонько лежит на мне.
Я смотрел на её лицо, и в голове снова и снова всплывало одно и то же: почему я не приехал раньше? Почему не сорвался сразу? Почему вообще позволил ситуации дойти до этого момента? Нужно было... в ту же минуту уезжать, а не вот так. Я пытался быть очень быстрым, но это было слишком поздно.
Машина ехала тихо, ровно; водитель не произносил ни слова. В салоне было настолько спокойно, что было слышно, как она дышит. Лёгкое, сбившееся дыхание — и каждый раз у меня внутри всё напрягалось.
Она устала. Слишком. И я прекрасно понимал, по чьей вине. По моей.
Я держал её аккуратно, будто боялся задеть лишний раз. Её ладонь лежала у меня на груди. Я чувствовал её тепло — слабое, но живое — и это было чуть ли не единственное, что сейчас держало меня в нормальном состоянии.
Селеста закрыла глаза, будто просто не могла больше смотреть никуда.
«Молодец, Маттео», — мелькнула мысль. — «Защитник, называется».
Я отвернулся к окну, хотя смотреть там было не на что. Просто нужно было хоть на секунду переключиться, чтобы не раствориться в собственном раздражении. На себя — не на неё. На то, что промедлил. На то, что позволил кому-то дотронуться до неё так, что теперь она едва держится.
Город тянулся за стеклом в размазанных огнях. Обычно я замечал детали на улице — это привычка. Но сейчас всё сливалось в одну серую линию.
Больница уже была впереди. Красивая и современная. Лучшая в Риме. Но от неё веяло таким холодом, что мурашки бежали по телу с первой секунды, как только на неё посмотришь.
Селеста чуть дрогнула, будто что-то вспомнила. Я крепче обнял её.
Ещё немного — и мы будем в больнице. Она там полежит, отдохнёт.
А Габриэль...
Я только вспомнил его имя — и внутри, как щелчок, что-то поменялось. Гнев начал нарастать опять. Но он не был простым... он превратился в тот, что всегда появляется, когда дело касается людей, которые трогают то, что принадлежит мне.
Он уже в моем подвале.
Его привезли мои люди — так, как я и велел. Без лишних слов и следов. Никаких возможностей сбежать. Он допрыгался. Габриэль там, где должен быть. В темноте, где воздух тяжелее, чем время. Где стены слишком толстые, чтобы кто-то его услышал. И где никто не выходит тем же, кем зашёл. Точнее... они не выходят вообще. Сегодня я к нему наведаюсь.
Эта ночь закончится для него плохо. Очень плохо. Настолько, что даже богам будет неприятно смотреть вниз на эту картину.
Габриэль.
Я видел перед глазами его лицо. Размазанное, побледневшее, уже не такое уверенное. Он думал, что может держать её. Что может кричать на неё. Трогать. Давить. Что может посадить мою девочку в свой грязный подвал и надеяться, что я ничего не сделаю.
Селеста слегка поёрзала, будто пытаясь найти новое положение, и её пальцы слабее сжали мою рубашку. Незаметно. Но я почувствовал. Всё внутри снова дёрнулось.
— Тише, моя хорошая, — прошептал я почти беззвучно, даже не думая о словах. Будто сам себя успокаивал.
Водитель плавно сбавил скорость. До входа оставалось метров пять. Я знаю, что сейчас её заберут врачи, начнутся вопросы, процедуры, обследования. Я знаю, что ей нужен отдых, вода, тепло, нормальная кровать и нормальная еда. Я должен остаться здесь и быть рядом.
Но я также знал, что сегодня ночью один человек пожалеет, что родился.
Если кто-то причинит ей боль — он перестанет существовать.
Если кто-то заставит её плакать — он будет умолять о смерти.
Если кто-то вообще подумает о том, чтобы тронуть её ещё раз — я сотру его, его семью, имя, историю. Никто даже не будет знать, что этот человек когда-то жил.
Я аккуратно приподнял её голову. Она медленно открыла глаза, будто ей было слишком тяжело возвращаться в реальность.
Щёки бледные, губы потрескались, взгляд — тот самый, который я ненавижу на других людях: уставший. Сломанный. Переживший слишком много.
Она не должна так выглядеть.
Никогда.
— Мы приехали, — сказал я тихо.
Она ничего не ответила. Только слегка кивнула. И снова закрыла глаза.
Я услышал, как водитель вышел и обошёл автомобиль. Дверь открылась, и холодный воздух ударил в лицо.
Я осторожно поднял Селесту. Она даже не вздрогнула. Просто опустила голову мне на плечо. Я прижал её к себе крепче и шагнул внутрь.
Больница встретила нас тишиной — слишком правильной, слишком организованной. Персонал уже знал, что мы приедем. Я предупредил их заранее. Если бы хоть что-то оказалось не готово — кто-то бы уволился сегодня ночью. Или умер.
Две медсестры подбежали, катя каталку. Их лица были натянутыми, напряжёнными. Они не задавали лишних вопросов и не задерживали взгляд. И правильно делали.
— Палата готова? — спросил я ровно, почти без интонации.
— Да, синьор, — быстро кивнула одна. — Всё подготовлено.
Я аккуратно уложил Селесту на каталку. Она чуть пошевелилась, будто пыталась удержаться за мою рубашку, но пальцы дрогнули и ослабли. Она снова закрыла глаза.
— Осторожнее, — бросил я медсёстрам.
Они побледнели, но я не обратил на это внимания, и мы двинулись по коридору. Свет там был ярким, слишком белым, и каждый его луч раздражал меня. Как будто всё вокруг было слишком чистым, спокойным — а внутри меня кипела безмолвная, ледяная ярость.
Перед дверью палаты нас уже ждали врачи. Лучшие. Я отобрал их сам.
— Синьор, — один из врачей заговорил осторожно, — нам нужно провести обследование. Пожалуй... вам стоит немного подождать за дверью.
Я знал, что так будет. Но всё равно внутри всё сжалось. Оставить её одну, пусть даже на пятнадцать минут? После всего, что произошло?
— Я буду здесь, — сказал я тихо, холодно. — Если понадобится что-то — зовите сразу.
— Конечно, синьор.
Дверь закрылась передо мной. Щёлкнула.
Я остался один в пустом коридоре, где пахло чистотой, и где каждая секунда превращалась в испытание.
Я сел на стул у стены. Я слышал, как что-то гудит под потолком, как кто-то идёт по коридору. Но внутри меня было только одно — глухое, размеренное, опасное ожидание.
Через какое-то время вышла медсестра.
— Синьор... — она сглотнула. — Ей нужно отдыхать. Врачи просят... приходить завтра утром. Сейчас она будет спать.
Завтра.
Я опустил на неё взгляд, и она на секунду перестала дышать.
— Завтра, — повторил я. — Значит, завтра.
Я ещё раз посмотрел на дверь. Это было единственное, что удерживало моё самообладание: знать, что она там, в безопасности, под наблюдением, на чистой белой кровати, где никто не причинит ей вреда.
— Передайте врачам: если что-то изменится — звонить немедленно. Ночью, утром, в любое время.
— Конечно, синьор.
На выходе водитель снова распахнул дверь машины.
— Домой, — сказал я коротко.
Он кивнул, и машина быстро тронулась.
Я вышел из машины через двадцать минут.
Прошёл к металлической двери и увидел моего охранника. Он стоял рядом и ждал приказов, но я лишь поднял руку — мне не нужны свидетели.
Дверь скрипнула, холодный воздух подвала ударил в лицо.
Когда я дошёл до центра подвала, я увидел Габриэля. Он сидел на полу, привязанный к трубе, с опущенной головой.
Он опустил голову, и первое, что бросилось в глаза — он уже сломался. Не физически. Внутри. Глаза блестели так, как блестят у тех, кто давно утратил связь с реальностью.
Секунду он просто смотрел на меня — будто пытался понять, настоящий я или ещё одна галлюцинация. А потом губы растянулись в странную, дёрганую улыбку.
— Ты пришёл, — его голос был хриплым. — Ты трус и идиот. Я её столько дней держал у себя, а сейчас ты думаешь, что посадишь меня здесь, и она будет думать, что ты герой? Она ведь... моя.
Я остановился. Внутри не дрогнуло ни мышцы, ни нерва. Только тишина стала плотнее.
— Повтори, — спокойно сказал я.
Габриэль чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.
— Она моя. Всегда была.
Ты забрал чужое. Ты украл у меня мою Селесту. Но она всё равно вернётся. Она знает, кто её любит на самом деле.
Он произнёс это как бешеный. Такое ощущение, что я говорю не просто с психом, а с неуравновешенным человеком.
Мир внутри меня сжался. Один раз. Резко.
Я подошёл ближе. Медленно закатал рукава рубашки. Габриэль смотрел на меня, и в его взгляде не было ни страха, ни сопротивления. Только безумное, липкое чувство уверенности в том, что он прав.
— Селеста... — выдохнул он.
Я ударил его. Я не дал ему закончить.
Его голова ударилась о бетон со звуком, от которого внутри меня что‑то удовлетворённо щёлкнуло. Он даже не вскрикнул — лишь резко выдохнул и захрипел.
Я бил. Каждый удар был точным, выверенным, без наносного бешенства — ярость во мне была холодной. Осознанной. Живой. Такой, что тело само знало, куда вложить силу.
Под рёбра. В скулу. В челюсть. В солнечное сплетение.
Габриэль не сопротивлялся. Снова и снова принимал удары.
Он закашлялся кровью, попытался поднять голову — и посмотрел на меня снизу вверх.
Я вдохнул глубже. И ударил снова. На этот раз сильнее.
Кровь брызнула на пол, на стену и на мою руку. Но я даже не посмотрел.
Я схватил его за волосы, заставляя поднять лицо. Его дыхание было рваным, хриплым. Глаза мутнели, но там всё ещё блуждала та же больная уверенность.
— Если ты ещё раз произнесешь её имя, — произнёс я тихо, почти шёпотом, — я вырву тебе язык. Прямо здесь.
Его зрачки дрогнули. И в них мелькнуло что‑то, похожее на страх.
Я отпустил его, и он осел вниз, тяжело дыша.
Он пытался что‑то сказать, но я ударил ногой — чтобы заткнулся. Его тело скрючилось, он закашлялся, захрипел, но уже не произнёс ни слова.
Я провёл ладонью по лицу. На пальцах осталась кровь. Не моя.
Я посмотрел на него сверху вниз. Без жалости и без эмоций. Просто как на объект, которому пора перестать существовать.
Но он умрёт не сегодня.
— Я ещё приду, — сказал я холодно. — И когда вернусь, ты будешь молить, чтобы это был последний раз.
Я поднялся по лестнице. В подвале снова воцарилась тишина. Та самая тяжёлая тишина перед бурей.
3 дня спустя
Врач вчера сказал, что это нормально, что Селеста уже три дня не просыпается. Что тело просто «выключилось», чтобы выжить. Что если бы я привёз её хотя бы на несколько часов позже — она бы умерла.
Вспоминая его слова, мне аж не по себе становится.
Я смотрю на неё. Она лежит так тихо, так спокойно, будто её и нет вовсе.
Я провёл рукой по её волосам. Осторожно. Я боялся тронуть сильнее — будто любое движение могло вернуть ей боль.
— Вставай, mia bambina, — тихо выдохнул я. — Пожалуйста. Я здесь. Я рядом. Просто проснись.
И она будто услышала.
Её пальцы дёрнулись. Едва заметно, но я увидел.
Я поднялся так резко, что стул грохнулся назад.
— Селеста? — я наклонился над ней, сердце стучало где‑то в горле.
Она моргнула. Медленно, тяжело. Ещё раз.
Глаза сначала были пустыми, как у человека, который вернулся после слишком тёмного сна. А потом — сфокусировались. На мне.
И всё.
Я не дышал. Просто смотрел.
— Боже... моя хорошая... — я провёл ладонью по её щеке, чувствуя, как внутри что‑то ломается, но уже по‑другому — будто боль наконец отпускает. — Ты проснулась. Наконец‑то.
Она попыталась улыбнуться, но это вышло слабым движением губ.
Я нажал кнопку вызова врача.
Он вошёл почти сразу — привычно спокойный, с лёгкой улыбкой, которая в этот момент раздражала, но я терпел.
Он подошёл к ней, проверил пульс, давление, посветил фонариком в глаза.
— Замечательно. Вы пришли в сознание, это очень хорошо. Ваш организм восстанавливается. Немного слабости — это естественно, у вас было серьёзное истощение и общее перенапряжение. Но теперь всё идёт на поправку.
Селеста словно не слышала. Взгляд у неё был растерянный, слишком блуждающий. Она вдруг прижала руку к животу. Едва. Но я заметил.
— Доктор... — её голос сорвался. — А как мой ребёнок?
Она произнесла это — и я сразу напрягся.
Какой ребёнок? О чём она вообще?
Врач нахмурился, не понимая.
— Простите... какой ребёнок?
Селеста моргнула, будто не веря услышанному.
— Мой. — Она попыталась подняться, но я осторожно положил руку ей на плечо. — Я беременна.
Врач замер. Я тоже. У меня внутри сейчас переполняют такие эмоции, которые невозможно передать словами. Врач посмотрел на неё скептически:
— У вас не было никогда беременности.
Селеста побледнела.
— Это невозможно. Я делала тесты. Три. Все были положительные.
Врач покачал головой:
— Тесты иногда ошибаются. Но беременность исключена полностью. У вас было внутреннее кровотечение, и если бы вы действительно были беременны, это сразу бы проявилось в анализах и УЗИ. Ни одно исследование не показало наличие беременности.
Селеста дышала всё чаще, дыхание начало сбиваться.
— Нет... — она прошептала. — Нет, вы не понимаете... Тогда почему... почему тесты... почему я...
Она закрыла лицо руками.
Я не могу сказать ни слова. Стою как истукан.
В моей голове медленно, глухо, очень отчётливо повторялось одно:
Она думала, что носит моего ребёнка.
Она... верила в это. Боялась за него. И...
И сейчас ей говорят, что его не существовало вовсе.
Я подошёл ближе и сел на край кровати.
— Селеста... — тихо произнес я.
Она подняла взгляд. Глаза большие, синие, наполненные паникой, болью, отчаянием, которого я никогда ещё в ней не видел.
— Маттео... — голос сорвался. — У нас... должен был быть ребёнок. Я была беременна. Я... я чувствовала...
Я вдохнул глубоко, так, что воздух обжёг лёгкие.
Её боль резала мне грудь, рвала всё внутри.
— Послушай меня, — я взял её за руку. Осторожно, как будто она могла снова исчезнуть. — Если бы что‑то было — я бы знал. Врачи бы знали. Ты слышала врача. Даже если бы ты была беременна... я не знаю, выжил ли ребёнок. А так... у нас ещё будет. И не один. Десять. Моя хорошая, сколько захочешь — столько и будет, только тише, не расстраивайся.
Я медленно провёл пальцами по её щеке, а она смотрела на меня, будто цеплялась за каждое слово.
Слёзы начали катиться по её щекам.
Она не рыдала. Она лежала, глядя на меня, как в пустоту, а они будто невольно катились вниз.
Я вытер их ладонью, наклоняясь ближе.
— Эй... — прошептал. — Я здесь. Я с тобой. Селеста...мы справимся. Всё будет хорошо. Обещаю.
Врач чуть отступил назад, давая нам пространство.
— Селеста, ваше состояние было крайне тяжёлым. Но сейчас вы в безопасности. Вам нужна только тишина, стабилизация и время. Никаких угроз вашей жизни больше нет.
Он посмотрел на меня:
— И, пожалуйста... убедите её не подниматься в ближайшие несколько дней.
Я кивнул.
— Она никуда не встанет. Ни на минуту.
Когда врач вышел, я снова посмотрел на неё.
Она лежала тихо, но глаза были открыты — теперь яснее, но полные боли.
— Маттео... — прошептала она почти неслышно...