Кровь и Любовь

Холод пробирал до дрожи. Казалось, он жил в каждом сантиметре этого подвала. Я открыла глаза, и первое, что увидела, — стол. На нём стояла тарелка с курицей, немного салата и стакан воды. Вода — чистая. Настолько чистая, что это выглядело как насмешка.

Я не ела три дня. Всё внутри сжималось от голода, и даже слабость перестала быть просто слабостью — это стало болью. Запах еды будто разрезал воздух, и я поймала себя на том, что просто смотрю на эту тарелку, как зверь, запертый в клетке.

Я попыталась подвинуться. Верёвки впились в запястья, стул тихо скрипнул.
Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Хоть на сантиметр ближе. Я знала, что не достану, знала, что это бесполезно, но не могла остановиться. Тело просто тянулось вперёд, как будто само по себе.

В этот момент послышался звук — дверь. Скрежет металла, поворот ключа.
Сердце упало куда-то вниз.
Он.
Габриэль.

Я замерла. Даже дыхание стало тихим. Он вошёл медленно, спокойно, будто заходил не в подвал, а домой. Свет от лампы падал на его лицо, и я ненавидела то, как спокойно он выглядел.

— Проснулась, — сказал он.

Я молчала. Просто сидела, чувствуя, как по коже проходят мурашки. Мне было холодно. На мне — короткая юбка, какой‑то топ с открытым декольте, и от каждого движения по коже проходила дрожь. Он одел это на меня, зная, что я замёрзну. Сделал это специально.

Он прошёл мимо, даже не взглянув. Подошёл к столу и поставил ключ рядом с тарелкой. Медленно, будто специально, чтобы я это заметила.

— Поешь, — произнёс он тихо. — Я не хочу, чтобы ты умерла от голода.

Я едва сдержала смешок.
Он не хочет, чтобы я умерла. Но держит меня связанной, в холоде, одетую как куклу. До этого приносил мне есть червей и дохлую крысу, а теперь он уже не хочет.
Прекрасно.

Я опустила голову. Смотрела на эту еду, на воду — прозрачную, как стекло, — и внутри всё просто горело.
Не страх. Не боль.
Злость. Тихая, холодная. Я хочу отомстить. Он ещё пожалеет за то, что вообще ко мне подошёл тогда вечером. На балу.

Без слов он взял вилку, наколол кусок курицы и приблизил её к моим губам, и я открыла рот, чтобы съесть.

Он смотрел на меня. Не как на человека. Не как на женщину. Как на предмет, как на куклу, которой можно командовать. Глаза его были пустые, но в этом пустом блеске ощущалась вся его сущность. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Я едва сдержала дрожь. Это не забота — ни тёплых нот, ни мягкости. Только холодная, методичная власть, которая проходила сквозь меня и делала меня меньше, слабее, уязвимее. Я ела из его рук, ела медленно, наслаждаясь, пока его взгляд скользил по мне — оценивающий.

Я ела, ела, и сама не заметила, как тарелка опустела. Курица съедена, салат исчез, вода выпита. Всё прошло автоматически, как будто тело работало само, а мозг оставался в ступоре. Я даже не осознавала, как быстро это произошло. Сидела, глотая, и ощущала, как голод внутри вдруг сменился другим — холодным, острым страхом.

Он наблюдал. Тихо, неподвижно, но глаза его не отводились. Я снова почувствовала эту дрожь по спине, эту тяжесть внутри груди, когда понимаешь, что каждый твой жест, каждая мысль — на виду.

— Молодец, — сказал он ровно, тихо, но каждое слово было наполнено одержимостью. — Всю съела... и ещё так быстро.

Он поставил тарелку на пол и сделал шаг ближе ко мне. И то, что до этого казалось лишь наблюдением, стало плотным и давящим. Его взгляд скользнул по мне так, что каждый мускул, каждый нерв сжался от напряжения. Он приблизил свою руку к моей шее. Дыхание сбилось, и я вжалась в деревянный, холодный стул.

Он провёл своей рукой по моей шее, а я сжалась. Как будто пойманный кролик. Но на самом деле я просто не хотела, чтобы он ко мне прикасался. Не хотела, чтобы он просто смотрел на меня. Вот он только на меня смотрит, и мне плохо. И так — каждый день. Каждую ночь. Я уже так хочу к своему Росси... Хотя он и придурок, но я... я к нему уже привязалась. Да, это то самое фото, которое мне скинули... Но, с другой стороны, тогда я была очень эмоциональна. Может, это фотошоп или ещё что‑то. Может, это неправда, а я, как дура, сразу поверила. Если честно, я так скучаю по своему Добби.

Несмотря на его специфичный характер, он хороший. Сейчас я вспоминаю слова Софии насчёт этого: «Иногда лучше дать человеку шанс. Даже если он непростой, иногда стоит понять, а не сразу осуждать». В тот момент я думала, что он заставил Софию всё это говорить. Я считала, что Маттео — худший мужчина в моей жизни. А как оказалось... лучший. А Габриэль... которому я доверяла и была уверена, что он просто хороший человек, на самом деле оказался лжецом, психом и худшим человеком в моей жизни.

Сейчас он водит рукой по моей ключице и опускается ниже. Из-за этого мне становится мерзко.

— Габриэль, не надо, пожалуйста... — произношу я. Но из-за того, что я почти не говорю, мой голос захрипел. Он снова посмотрел мне в глаза.

— Пожалуйста, что? — говорит он.

— Не трогай меня, — отвечаю я. Слыша это, в его глазах появляется нехороший огонь.

— Не трогать, значит. А ты кто такая, чтобы мне такое говорить? Я здесь главный! Я! А знаешь... когда тебя трогал тот идиот, тебе нравилось. Была для него послушной шлюхой. А теперь уже корчишься недоступную, — продолжает он, на что я даже не знаю, что сказать.

— Я... нет. Это не правда, — я не успеваю закончить, как он ударяет мне пощёчину. На моей щеке остаётся горячая отметина, и мои глаза слезятся от боли и изнеможения.

— Не лги мне! Я видел вас! Как он и ты... в библиотеке! Знаешь, сколько раз я потом представлял себя на его месте? Знаешь, сколько раз я видел, как он тебя обнимает, и хотел быть на его месте, чтобы ты не смотрела на него как на друга, а на что-то большее. А ты, как будто тупая овечка, этого не понимала. Но сейчас у меня есть такая возможность, и я могу делать с тобой всё, что захочу. А сейчас я хочу тебя. — После этих слов он начал быстро развязывать меня. Как только он сделал это, он в ту же секунду схватил меня и повалил на холодный пол.

Сердце колотилось так, что казалось, будто оно вот-вот вырвется наружу. Руки дрожали, дыхание застряло в горле, и всё сжималось так, будто кто-то сдавливал меня изнутри.

Он навис надо мной. Я пыталась отодвинуться, пыталась найти хоть малейший зазор, где могла бы сбежать, спрятаться, хоть немного защитить себя. Но его вес, его присутствие — всё это делало меня маленькой, беззащитной, полностью в ловушке.

Я чувствовала, как он наклоняется ближе. Его губы были рядом, и я ощутила холодную дрожь по спине. Я хотела кричать, но голос застрял где-то глубоко внутри. Руки судорожно цеплялись за пол, пытаясь удержаться, а ноги бессильно пытались оттолкнуться.

Он начал целовать меня. Я сжала зубы, стараясь отвести голову, пытаясь хоть чем-то сопротивляться. Внутри всё кричало — убегай, сопротивляйся, не позволяй. Но тело было парализовано. Страх давил, и каждая секунда тянулась вечностью.

И тут вдруг я услышала звук двери. Лёгкий щелчок, скрип петель. Его лицо дернуло в сторону источника звука, и он замер, словно ударенный током.

— Что за... блять, что это такое? — его голос был резким, срывистым, и глаза блеснули раздражением. Он с силой отстранился, откинулся назад, и я наконец ощутила, как напряжение в теле хоть чуть-чуть ослабло.

Дверь открылась, и на пороге я увидела их. Мои родители.

Я не могла поверить своим глазам. Они стояли в дверном проёме. В Италии. Здесь, в этом подвале, в том самом месте, где я была похищена. Всё это казалось каким-то ужасным сном, которым невозможно было дышать. Сердце стучало так громко, что казалось, будто оно хочет прорваться наружу. Я не понимала, что они здесь делают. Как они вообще оказались в Италии? Может, приехали, чтобы спасти меня? Или это какая-то ловушка?

Я едва осмелилась пошевелиться. Тело судорожно сжималось, руки дрожали. Я медленно, почти по инерции, отползала назад от Габриэля, пытаясь хоть немного увеличить дистанцию между нами. Его тень нависала надо мной, но теперь взгляд был направлен на родителей. Я заметила, как он встал, движения его были медленными, уверенными.

— Наконец-то вы приехали, — сказал он ровно, с той холодной уверенностью, которая всегда заставляла меня чувствовать себя маленькой и беспомощной.

Я застыла, не понимая, что происходит.

Смотрела на всё это — на Габриэля, на родителей, на подвал, который казался мне чужим, холодным и опасным. Я не видела своих родителей несколько лет. Всё это было одновременно странно и болезненно, смешано с ужасом и невероятным облегчением.

Отец просто присел на край стула, будто устал от долгого пути. Это было странно. Так непривычно для них — после всего, что было раньше. Ведь они не кричали, не били и не обвиняли.

— Где вы были все эти дни? — сказал Габриэль, голос ровный, почти спокойный, но в нём сквозило нетерпение. — Я уже заждался.

— Да там... — начал папа, глядя на него, — проблемы. Нас разыскивают, мы никак не могли приехать. Едва смогли.

— Нужно будет спрятаться, — добавила мама наконец.

Я слушала их, и внутри всё крутилось, как в водовороте. Я пыталась понять, что происходит. Вдруг он подошёл ко мне.

— Встань, — сказал он ровно, почти без эмоций.

Я замерла. Его слова звучали не как просьба, а как приказ, которому невозможно ослушаться. Я медленно поднялась на ноги, но они дрожали, колени подкашивались.

Он протянул руку, и я, не успев понять, как реагировать, позволила ему удержать меня за локоть.

— Так лучше, — сказал он тихо. — Теперь послушай меня.

Я не могла говорить, не могла пошевелиться свободно. Всё вокруг казалось размытым, как будто под водой. Его глаза были направлены на меня.

— Ты моя будущая женушка, — произнёс он спокойно, без тени сомнения. Он посмотрел на моих родителей. — Завтра вы нас обвенчаете.

Я моргнула, ошарашенная.
— Что?.. — прошептала я, не в силах поверить. — Что ты говоришь?

Он сделал шаг вперёд, удерживая меня за локоть. Я едва не сбилась с ног от внезапного напряжения, но его рука была как кандалы — ни оттолкнуться, ни упасть.

— Мы всё решили, — сказал он, глядя на меня, — твои родители согласились.

Я повернула голову и посмотрела на них. Они выглядели так, будто это для них самый обычный день.

— Почему вы здесь? — вырвалось у меня, голос дрожал. — Что вообще происходит?!

Мать шагнула вперёд — ровно, уверенно — и провела рукой по плечу Габриэля, как-то нежно.

— Он нам как сын, — сказала она спокойно. — Мы всё обсудили, Селеста.

Я едва могла в это поверить. Моё сердце сжалось, страх и недоумение смешались в один ком.
— Что за бред? — выдохнула я. — Я не пойду ни за кого замуж!

Мама повернулась ко мне без тени улыбки.
— Неблагодарная, — сказала она. — Никто тебя и не спрашивает. Это шанс для нашего бизнеса. И тебя он любит.

Я стояла, не веря своим ушам, не понимая, как это возможно. Всё казалось кошмаром: подвал, Габриэль, родители, их холод, помолвка. Я хотела закричать, побежать, исчезнуть. Но руки Габриэля на локте держали меня, и я чувствовала, как с каждой секундой становилось всё больнее.

— Завтра всё будет сделано, — сказал Габриэль спокойно, почти тихо, и я услышала в этих словах абсолютную уверенность. — Ты привыкнешь.

Я попыталась сделать шаг назад, но он удерживал меня так, что движение стало невозможным.
— Я не верю вам, — выдохнула я. — Вы предали меня. Я не хочу...

Он посмотрел на меня холодно, чуть наклонил голову, и в этом взгляде было ощущение, что любой протест — лишь игра для него.
— Времена меняются, Селеста, — сказал он спокойно. — Привыкнешь к порядку вещей.

Я даже не поняла, как они ушли. Одна секунда — и я одна. Тишина подвала давила. Я присела на пол, уткнулась в колени и впервые за всё это время позволила себе заплакать.

Слёзы текли тихо, но каждый вдох, каждое воспоминание было словно нож. Внутри всё крутилось: страх, недоверие, отчаяние. Они все знали. Они все были частью этого. И я осталась одна — с этой холодной, неизбежной реальностью, нависшей надо мной, как тёмная туча...