Кровь и Любовь

2 Часть

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, несколько часов. А может, и несколько минут.
Тишина вокруг была настолько плотной, что казалось — ещё немного, и я начну сходить с ума. Габриэль ушёл. Просто... ушёл. После того, как в нём что-то сорвалось. Он кричал, ломал всё вокруг, потом вдруг затих, долго стоял посреди комнаты и — вышел. Дверь закрылась, и я услышала звук замка.

Я осталась одна. Сидела в этом холодном, мокром подвале. Связана, напугана, с пульсом, бьющимся в висках, и с осознанием, что всё, во что я верила, оказалось ложью.

Габриэль был моим другом.
Тем, кто подвозил, кто молчал, когда я не могла говорить, кто слушал. Кто казался нормальным, надёжным. Я думала, он просто человек с добрым сердцем. Тихий, немного странный, но добрый. А оказалось — нет. Всё это время он просто играл роль. Улыбался, подбирал слова, поддерживал меня, а внутри... внутри зрела тьма, о которой я даже не догадывалась.

Как я могла не заметить?
Как можно было не увидеть, что за мягкостью скрывалось безумие?

Он знал, что я доверяю ему. И всё равно — использовал это.
Иногда мне кажется, что именно такие люди страшнее всех. Те, кто ждёт момента, чтобы схватить, когда ты слаб. Волк в овечьей шкуре.

Я с трудом дышу. Верёвки натирают кожу, плечи болят, но тело — не главное. Боль внутри сильнее.
Я не понимаю, зачем он это сделал. Ради чего? Ради любви, как он говорит? Это не любовь. Это болезнь.
Если бы он любил меня — не держал бы в подвале.

Я смотрю на потолок, и мысли медленно тянутся, как густой дым. Ребёнок. Мой малыш. Я так надеюсь, что всё будет хорошо... Господи, если Ты меня слышишь, то, пожалуйста, прости меня и сохрани моего малыша. Хоть бы всё было хорошо.
Сердце сжимается до боли.
Маттео, наверное, уже знает, что я исчезла. Или нет?
А если не знает?.. Он же в Америке, поэтому это будет логично, если ему не донесли эту информацию. Хотя пошёл он нахуй. Идиот, которому я также доверилась.

Мне страшно, что Габриэль способен на всё. Он не в себе. Его взгляд... тот, которым он смотрел, когда говорил: «Ты моя», — это не взгляд человека. Там нет тепла. Только пустота.

Всё это время я была уверена, что зло можно узнать, почувствовать. Что всегда видно хорошего и плохого человека. Но теперь понимаю — иногда оно приходит неожиданно. В виде человека, которому ты улыбаешься, которому доверяешь, которому пишешь: «Спасибо, что был рядом».
А потом просыпаешься — и ты в подвале.

Я сидела связанная, думая об этом. Не знаю, если честно, сколько прошло времени. Но несколько часов точно. Как вдруг дверь открылась тихо, заскрипела.
Я вздрогнула, вскинула голову — и сердце сразу застучало быстрее.

Габриэль вошёл, не глядя по сторонам. В руках у него был поднос — металлический, старый, с вмятинами. На нём стояла грязная стеклянная кружка с мутной водой, тарелка и кусок хлеба. А в тарелке что-то было... серое, вязкое, с неприятным запахом. Я сразу не поняла, что это, но потом, когда он поставил поднос на стол напротив меня, запах ударил сильнее. Пахло... как корм. Как дешёвый паштет для животных. Для котов.

Он встал передо мной, выпрямился и смотрел, не мигая.
— Ешь, — сказал он спокойно.

Я сглотнула, глядя на это.
— Я не хочу, — тихо ответила я. — Пожалуйста, просто... не надо.

— Ешь, — повторил он.
Голос был такой же тихий, но в нём появилось что-то грубое.

— Это... это несъедобно, — прошептала я, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Я не могу. Не хочу...

Он медленно улыбнулся.
— Не можешь? А я вот думаю — сможешь.

Он взял ложку, зачерпнул немного этой серой массы и подошёл ближе. Я отшатнулась, насколько позволяли верёвки, но он продолжал. Тень от него легла прямо на меня, и воздуха стало меньше.

— Габриэль, пожалуйста, — я смотрела на него снизу вверх, — я не голодна. Просто убери это. Я не хочу...

Он не слушал. Просто стоял, чуть наклонившись, и тихо сказал:
— Я забочусь о тебе, Селеста. Я же должен тебя кормить. Не бойся меня.

— Это не еда! — выдохнула я, и в голосе прорезался страх.

Он вздрогнул. Не сильно — но я заметила. В его глазах мелькнуло раздражение, а потом — холод.
— Ты опять мне перечишь? — спросил он тихо. — После всего, что я для тебя делаю?

Он сунул ложку ближе. Я отвернулась, зажмурилась, стараясь не дышать.
— Ешь, — повторил он. — Или мне помочь тебе?

Я почувствовала, как ложка касается губ. Запах был отвратительный. Я хотела вывернуть только от одного этого прикосновения. Я сжала зубы, но он не отступал.

— Не заставляй меня злиться, — грубо, с хрипотой сказал он, и от его дыхания по коже пробежал холод. — Ешь, я сказал.

Я резко покачала головой.
— Нет! — крикнула я. — Сам ешь эту блевотину!

Мгновение — и всё вокруг будто застыло. Его глаза вспыхнули, пальцы напряглись, и я подумала, что он ударит. Но он не двинулся. Просто опустил ложку обратно в тарелку, поставил поднос на пол рядом и шагнул назад.

— Вот так, значит? Интересно... котик решил, что у него есть право голоса... Я тебе покажу, кто ты, мразь. — В его глазах было что-то нехорошее, и после этого мурашки пробежали по коже. Без предупреждения ладонь шлёпнула по моему лицу. Удар был резкий, как щелчок. Я почувствовала жар боли, а мир на секунду разорвался на тысячи острых картинок.

— Ты не слушаешься, — прошипел он тихо, будто это была вина, которую я должна была искупить.

Я застонала, губы покраснели, внутри рвалась смесь ужаса и немыслимой злости. Хотелось ответить, рвать его на части — но верёвки держали, как клещи. Когда он дал мне вторую пощёчину, сильнее первой, голос внутри отрезал все мысли, и осталась только одна: не упасть.

Он отшатнулся на шаг, словно проверяя, смогла ли я. Потом подошёл ближе, ухватил за волосы и резко потянул голову назад. Я заёрзала от боли, от того, как он владеет мной, как игрушкой.

— Ты думала, ты можешь решать? — его глаза горели.

Он сплюнул на пол рядом со мной. Я молчала, потому что слова могли накликать ещё худшее. Он вытащил нож. Я почувствовала, как воздух вокруг меня стал гуще.

Но вместо того чтобы причинить мне боль, он молча начал развязывать узлы. Руки дрожали — не от жалости, нет, — от какого-то своего безумного расчёта. Когда верёвки по одной ослабли и упали, я почувствовала такое облегчение, что на миг забыла о боли. Он не отпускал меня. Он просто отпустил верёвки — и в тот же момент швырнул меня на пол. Он был холодным и твёрдым. Я вскрикнула.

— Вставай, — сказал он сухим голосом, стоя надо мной. — Ты такая стильная, храбрая, да? Ну-ну.

Я попыталась подняться. Ноги почти не слушались: голова звенела, мир шёл в розовую вату. Я подперлась рукой и наклонилась, но потом всё закружилось — и мир поплыл. Я почувствовала, как всё тянется вниз, будто под ногами прошла пустота.
Он не дал мне прийти в себя. Схватил меня за плечо и бросил обратно, сильнее. Тело стукнулось о бетон, воздух вырвался из лёгких горькой струёй. Я задыхалась — от боли и от ужаса. Очередной удар — не смертельный, но унизительный и рассчитанный: он хотел показательно сломать. Кровь шла, и я чувствовала это, но боль была повсюду, и я даже не понимала, где идёт кровь.

— Ты должна меня слушаться, — прорычал он, и его рука снова поднялась. Я согнулась, стараясь закрыться, но он бил, не давая защиты. Каждый удар был как напоминание, что больше ничего моего у меня не осталось.
— Пожалуйста, — выдыхала я, — пожалуйста, не надо.

Моё «пожалуйста» звучало беспомощно и глупо в этом помещении. И всё же внутри меня что-то горело: не дух сопротивления, а тонкая ниточка надежды. Я не знала, как долго продержусь, но знала, что надо держаться. Ради ребёнка. Ради себя — до того, как всё ещё можно было назвать жизнью.

Он остановился внезапно, будто устал играть, и посмотрел на меня. На лице появилась почти хорошая усмешка, и одновременно в ней было столько же угрозы, как в ножах на столе.

— Ты думаешь, это всё? — прошептал он. — Ещё нет. Я только начинаю. Хотя...

Я лежала, язык был ватный, кровь в виске стучала. И в эту минуту мне показалось, что время растянулось так сильно, что в нём могла поместиться вся моя жизнь — и я собирала её по крупицам, чтобы не потерять совсем.

— Встань на колени, — сказал он просто.

Я лежала на холодном полу, голова кружилась, тело дрожало, а слёзы текли по щекам. Казалось, что силы ушли совсем; даже смотреть было трудно. Но требование прозвучало так уверенно, что у меня не осталось иного выбора: я попыталась подняться.

Он не помог, не подал руку — стоял в стороне и наблюдал, как я пытаюсь встать. Когда я, наконец, опустилась на колени перед ним, мир вокруг заострился до одного звука — моего дыхания. Я чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, как камень.

Он наклонился близко — смесь табака и чего-то металлического. Голос прошёл по мне, как ледяной нож:

— Извиняйся.

Слова вырвались из меня едва слышно, голос дрожал от усталости и страха:

— Прости...

Он качнул головой, будто это было тестовое слово, не годившееся для экзамена:

— Не так. Скажи громче. Скажи так, как просят подчинённые своего господина.

Мне стало отвратительно. Я знала, что он требует унижения, и знала, что подчиниться — это выбрать меньшую боль. Но в груди взбунтовалось что‑то ещё, и вместе с желанием выжить пришло и стыдливое сопротивление.

Я повторила, голос ещё тише, и он ударил. Ладонь по щеке — резкая, горькая боль, которая словно хотела стереть всё внутри меня. Я зажмурилась и вдохнула боль в полном смысле этого слова, потому что плакать было опасно.

— Ещё раз! — приказал он, и в тоне не было места обсуждению. — Ты шлюха, поэтому извиняйся соответствующе.

Я понимала, чего он ждёт: полного подчинения, слома личности. Дрожащим шёпотом, самым низким в себе голосом, которого могла добиться, я снова произнесла:

— Прости... я не буду больше так... с-сэр... — едва сказала я хриплым и усталым голосом. Я не могла даже произнести слово «господин». Мне хотелось вырвать от самой себя.

Он посмотрел, будто проверяя, правду ли я говорю, и вдруг улыбнулся. Эта улыбка была хуже всего. Он провёл кончиком пальца по моей щеке, и я вздрогнула.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо. — Вот так. Теперь ты поняла, кто здесь главный?

Слова отозвались в моей груди как кандалы. Это было унизительно, мерзко, но при этом в них проскальзывала и ядовитая ложь: он говорил это как награду, как подтверждение контроля.

Я стояла на коленях, мокрая от слёз и унижения, и внутри — кризис: часть меня хотела умереть от стыда, другая — взбеситься и вырваться.

Следующие два дня прошли словно вечность. Я сидела в полумраке подвала, и каждый звук отдавался в голове эхом. Тело дрожало от усталости, от слабости, от того, что я почти ничего не ела. Он приносил мне еду, но это было невозможно назвать пищей. Я не могла — и не хотела — это есть.

В первый день он принёс что-то, от чего в животе поднималась тошнота. Я едва смогла смотреть, как он ставит передо мной стакан с мутной водой и кусок чёрствого хлеба. Вода была грязная, мутная, и я знала: если я выпью хоть глоток, стану слабее, позволю ему контролировать меня ещё сильнее. А в тарелке шевелились черви. Разные — длинные и толстые, короткие и узкие. Они так мерзко шевелились, что в тот день меня вырвало.

Второй день был самым ужасным. Он подошёл ко мне, держа в руках что-то большее, чем просто тарелку или стакан. Я увидела... крысу. Дохлую. Она была неподвижна, и крови было много. Я замерла, сердце колотилось, руки дрожали. Он поставил её передо мной и сказал что-то тихо, почти шёпотом, но я даже не услышала. Я не могла. Я просто смотрела, стараясь не терять сознание от ужаса и от того, что ощущала голод, боль и слабость одновременно.

И я не ела. Ни червя, ни то, что он называл «едой», ни мутную воду не пила. Я понимала, что мне надо что-то кушать, хотя бы немного, что-то выпить. Но что-то вроде этого я не могла есть, поэтому просто сидела, чувствуя, как тело становится всё легче, а голова кружится. Боль в животе усиливалась, мышцы ныли, но внутри была какая-то странная решимость. Я понимала: если я поддамся хоть раз, если позволю ему добиться своего — он выиграет полностью. А пока я держалась — я оставалась собой. По крайней мере, пыталась.

Каждый раз, когда он уходил, я сидела тихо, прислушивалась к каждому звуку. Дверь была прочно закрыта; я понимала, что убежать не получится. Я не могла ничего сделать, кроме как ждать. Ждать, когда он станет более доверчивым, когда появится хоть маленькая возможность.

Мои мысли блуждали. Я думала о Маттео, о ребёнке, о том, что будет дальше. С каждым мгновением страх накатывал снова и снова, но вместе с ним шла внутренняя сила — слабая, почти незаметная, но постоянная. Я не позволяла себе сдаться. Я не позволяла себе сломаться.

Каждый его шаг к двери, каждый шум от подноса заставлял меня замирать. Я сидела, прислушивалась к каждому скрипу пола, к каждому стуку, и сердце готово было выскочить из груди. Он приносил свою «еду», ставил передо мной и уходил. Я не шевелилась. Не смотрела. Не ела. Просто ждала...