Маттео Росси
Мы уезжали с завода раньше, чем планировали. На складе ещё пахло гарью и машинным маслом — там, где делают стволы и комплектующие, пахнет не очень хорошо, если честно. Они хотели показать мне образец, а не сам процесс, но я видел всё: заготовки, калибровочные станки, блеск кованой стали — всё, как должно быть. Хорошее оружие делают из кованой хром‑молибденовой стали: плотная структура, равномерный рисунок, ровная нарезка ствола, обработка, которая держит прицел и отдачу. Такое не ломается молнией — это работает, и работает долго.
Мы зашли в машины, и по трассе помчались к заброшенной арене — плотный бетон, заросшие окна, запах бензина. Парковались вдоль старой кирпичной стены; двигатели замолчали. Рядом со мной был отец Франчески — строгий, с лицом, которое никогда не показывает паники. Нам показали три ящика.
Когда я открыл первый, мир сузился до звука ленты, скользящей по металлу. Первые два ствола — блестящие, как должно быть. Я взял один в руки: вес, баланс, отдача при тиске — всё на месте. Это кованая хром‑молибденовая сталь, внутренняя нарезка ровная, металл глубже и чище. Я кивнул — это порядок.
А потом — другие. Второй ящик показал сначала хорошие оружия. Такие, как надо. Но потом, когда я дошёл до середины наполнения... металл матовый, шероховатый, как будто из обрезков свалили то, что осталось после годной продукции. Стволы с видимыми допусками, хрупкая штамповка из низкоуглеродистой стали, которую можно согнуть пальцами, если сильно постараться. На прикладах — дешёвый композит, который при ударе трескается. Коническая нарезка? Нет. Обработки? Плачевно. Это не просто не лучшая партия — это подделка под то, что мы заказывали. За что, блять, мы платим несколько миллионов долларов? За это говно?
Я почувствовал, как внутри всё съёжилось. Гнев начал подниматься в груди. Они думали, что смогут подсунуть мне халтуру. Какие же они идиоты.
— Вы серьёзно? — мои пальцы сжались на прикладе так, что кость под кожей заскрипела. — Вы подумали, что мне хватит блеска и обложки? Что я не смогу увидеть, где нормальное оружие, а где этот собачий бред? Что я поверю в эти пустышки, блять?
Мужики, которые привезли груз, закашлялись, стали лепетать оправдания. Один попытался объяснить: «Дефицит материалов... задержки...» Слова лились, как вода, но я слышал только их гниль.
Я видел их страх, и он разжигал меня ещё сильнее. В этих людях не было чести — только расчёт и трусливость. Я не могу терпеть, когда со мной играют. Ложь — хуже предательства.
Я сделал шаг, и всё вокруг сжалось до одного тела передо мной. Я схватил его за шею так резко, что костяшки пальцев провалились в грудь. Его глаза широко открылись от страха, губы бились в немой мольбе. Я чувствовал каждый его вдох — как вызов и как признание: они знали, что провалились.
— Ты думал, — шептал я рядом с его ухом, — что можешь делать деньги на мне? На моих людях? Ты ебанутый? Ты знаешь, на что подписался, урод? — Его лицо покраснело. Руки судорожно царапали мою руку, но я держал крепко. Мой голос был низкий, и в нём не было места смеху.
В голове выстраивался план: нет ни следа, ни могилы, ни имен. Я видел, как закопаю его в холодной земле, как вода зальёт место, и никто не вспомнит.
Я уже готов был убить его. Раздавить кости. Но раздался спокойный голос отца Франчески:
— Маттео. Достаточно. Он нам живой нужен, ты же знаешь.
Рука, которую я не ждал, коснулась моего плеча. Я сжал ещё сильнее шею того мерзавца, а потом разжал. Мужчина рухнул на бетон, хрипя, слёзы лились по его ничтожному лицу.
Я вытер ладонь о штаны, будто смывал с себя вонь дешёвого металла. Сердце ещё бешено колотилось, но в голосе появилось ледяное спокойствие.
— Это последний раз, — прошипел я. — Если ещё одна партия будет такого дерьма, — я сам научу вас, как пахнет земля. Чтобы до завтра были готовы не только эти две партии, а три. Поняли?
Они кивнули, все смотрели так, будто видели смерть воочию. Я повернулся и ушёл — в груди жгло, но трезвое осознание держало зверя в узде. Пока держало. Пока.
— Ты слишком горяч, — сказал он спокойно.
— Горячая кровь иногда помогает в таких делах, — ответил я, не отводя взгляда.
— Не всегда, Маттео, не всегда, — тихо сказал он. — Помни, о чём я тебя учил.
— Я помню, — сказал я коротко.
Он кивнул, словно поставив точку, и его ладонь на моём плече была тёплой и тяжёлой — не лаской, а соглашением: мы по одной системе играем.
Я думал о нём — о Массимо — и мысли шли сами по себе, как старые тропы.
Он первый дал мне руку, когда я был голоден до власти и слишком молод, чтобы видеть ловушки. Помню ту ночь, как сейчас: я приходил с козырями, но без карты, и он подошёл не с указом, а с предложением. Не подарил титул, не посадил на трон — он показал, как всё работает, как достать деньги и научил находить слабые места людей. Он поставил меня там, где можно было держать город, не только улицы. Он дал мне рынки, связи, людей, и чуть позже — понимание, что убивать надо не всегда сразу, а когда это выгодно или всё равно на этого человека.
Я боялся его сначала. Бояться Массимо — это не просто слабость; это уважение к тому опыту, что у него в глазах. Он не кричал, не грозил — он смотрел, и в его взгляде были годы, которые выковывали людей и ломали их. Я видел, как он умел ждать, как он вырезал головы не в порыве, а по счёту. Это и пугало меня сначала: я понимал, что у меня есть сила, но у него — расчёт. И расчёт убивает не меньше, чем нож.
Он ставил меня, подталкивал, учил хранить лицо и скрывать зубы. Когда я был слишком горяч, он спускал мне ремень терпения; когда я был холоден до бессердечия, он учил, что холод должен иметь цель. Он дал мне инструмент — не только людей и деньги, но и мысль: править — значит выбирать время. Эта мысль вошла в меня, как сталь в шов, и осталась.
Я посылал Франческу нахуй всегда, потому что она — сука и её место не в моей жизни, но Массимо — другое. Он не просто её отец — он архитектор моей карьеры. За его плечом я вырос. Каждый раз, когда он тихо говорит «помни» или «терпи», я слышу не слабость, а указ — и тот опыт, который стоит больше, чем месяцы крови.
Сейчас, когда я отпустил того, — я знал, что говорю не просто угрозу. Я говорил закон. Я говорил цену, которую он должен заплатить за то, что дышит. И я говорил это с тем знанием, что Массимо меня учил: он знает, на что способен мой гнев, и он знает цену моего терпения. Он вложил в меня страх и умение ждать.
Я уважаю Массимо. Действительно уважаю. И мне не важно, кто я сейчас, — ведь именно благодаря ему я тот, кто есть.
Я отшагнул прочь от коробок, вдохнул холодный воздух и пошёл к машине.
Я сел в машину, и город растянулся вокруг меня как ночной материк света — бесконечная сеть дорог, неоновые лица фасадов и редкие звёзды, потерявшие смысл в этой яркости. Нью‑Йорк вечером — это скрежет ритма и миллион чужих жизней, которые тянутся мимо, не замечая, как кто‑то теряет самое дорогое.
Пробка растянулась в одну медленную линию огней. В зеркале отражались пассажиры других машин, их лица — на доли секунды — превращались в кинофотографии. Мне некогда было смотреть на людей. Я взял телефон и нажал на её имя — Селеста. Длинный гудок; второй — тот же; третий — молчание. Экран оставался холодно‑чёрным. Нет ответа.
Я не делаю паники из первого молчания. Возможно, телефон отключён — возможно, она занята. Всем можно придумать объяснение. Но объяснения тают с каждым новым гудком. Я ощущал, как в груди скапливается тяжесть, похожая на металл.
Дорога к отелю длилась долго. Блики витрин разбегались по коже, и город казался одновременно знакомым и чужим. Лобби встречало меня хромом и безупречной тишиной — сюда не попадали случайные истории, как правило. Номер был ожидаемо благороден: холодный мрамор, глубокая кровать, окно, из которого ночной город выглядел как карта власти. Я заслонил дверь и пошёл в душ. Вода смыла с меня запах склада и адреналин — но тревога осталась, сидела глубже и не смывалась.
Когда я вышел из ванной, тело ещё дрожало от жаркого пара. Беру телефон — снова звоню. Первый, второй, третий раз — без ответа. Начало отдавать в висках зудом, который подсказывает: это уже не просто совпадение. Я набираю своего помощника, его голос привычно ровный, но в трубке слышится сдержанное напряжение.
— Где Селеста? — коротко спрашиваю я.
«Проверяю, босс. Последняя её точка была возле парка, а потом пропала. Она ещё с утра куда‑то побежала и не вернулась».
Пауза: « Вы блять совсем идиоты? Как это произошло?! Чтобы я сейчас же видел фото, где она в нашем доме. Быстро пройдитесь по её последним движениям — такси, банковские операции, чеки. Немедленно. Докладывай каждые двадцать минут».
Он обещал действовать. Я повесил трубку и почувствовал, как внутри растёт нечто, что нельзя назвать спокойствием. Я звонил ещё — всем, кто мог дать информацию: водителям, помощникам, людям, которые были возле неё в последний раз. Ответы были расплывчатыми, однообразными: «Проверим», «Будет сделано», «Сигнал пропал».
Мысль о том, что кто‑то может использовать её как карту против меня, пронзала холодом. Мне не нужны были догадки — мне нужны были факты. Без фактов любой рывок в Италию мог обойтись мне дороже, чем промедление.
Я закурил, хотя не курю очень часто; дым резал горло, а мысли в нём становились яснее. Но если она там, и с ней что‑то случится, я себе не прощу. Сложный выбор: действовать немедленно инстинктом или выстраивать логистику — делегировать, выяснить и ударить точно.
Я встал и начал планировать. Первое: локальная блокада — запросить проверку камер в районах, где она могла быть; закрыть съезды из города через аэропорты и порты по спискам подозрительных фамилий; обзвонить все таксопарки и приложения с метками её последнего маршрута. Второе: финансовый след — проверить последние транзакции, любые списания, покупки, чтобы обнаружить аномалии.
Я связался с руководителем охраны: «Никто никому не говорит лишнего. Каждый отчёт — прям мне. Ищите там, где свет пропадает. Найдите таксиста, попросите записи. Поднимите всех, кто мог её видеть».
В трубке прозвучало «Понял, босс», — и голос стал твёрже. Это вселяло немного успокоения: пока есть действие — есть шанс.
Я смотрел в окно и думал о пути домой. Итальянский рейс был вариантом, но не сейчас — не до тех пор, пока у меня не будет точной информации про оружие. Внутри всё горело: страх, ярость, страх за неё.
Вибрация — короткая. Номер незнакомый. Обычно я бросаю такие сообщения сразу в блок, но рука всё же дотянулась до экрана. Открыл. И всё перевернулось в одну картинку.
На экране — она. Селеста. Сидит так близко, что их головы будто сливаются. Рука её лежит на плече у Габриэля, их лица почти соприкасаются; в её улыбке — лёгкость, которую она никому почти не давала. Только мне... В тот же миг внутри меня что‑то щёлкнуло и начало разрастаться: не детская ревность, а тупая, чёрная обида, которая режет кожу до костей.
Сначала пошёл инстинкт — разнести всё вокруг, найти этого Габриэля и сломать ему шею. Сердце ушло в бешеный ритм, ладони вспотели. Но за инстинктом почти мгновенно встала привычка: сначала факт. Камера не врёт так просто. Фото — доказательство. Но доказательство может быть и постановкой. Кто выиграет, если я сорвусь сейчас? Кто рассчитывает на мой импульс? В голове взбегали имена: враги, подставные игроки, те, кто любит играть на слабостях.
Я сделал снимки экрана. Сохранил исходник. Перешёл файл в защищённую папку. Действие — автомат. Потом команда: набрал Себастьяна. Его голос ответил ровно, но я слышал в нём напряжение.
«Себастьян, трассируй этот номер. Вытащи контакты Габриэля, камеры. Всё, что сможешь. Быстро».
Он сказал «понял» и повесил трубку. Я выключил экран и ещё раз посмотрел на фото, словно намекая себе, что это может быть ловушка. Но даже мысль об игре не убирала остроту в груди. Моя горечь была не только из‑за кадра; она из‑за того, что кто‑то посмел приблизиться к тому, что я считаю моим.
Я почувствовал, как вены на шее напряглись. Злость превращалась в холод: агрессия должна быть продуманной, иначе она приведёт к ошибке. Я вспомнил уроки Массимо — убивать не всегда значит выигрывать. Но сейчас это не урок, а факт: кто‑то бросил мне вызов.
Полчаса тянулись как вечность. Я сидел, думая об этом. Вдруг телефон завибрировал. Сообщение от Себастьяна — файл. Он присылает уже готовое досье — кто‑то копнул глубоко и положил результаты прямо мне на ладонь.
Открыл. DOX — пакет с именем, датами, счетами и фотографиями. Я начинаю читать, и каждая строчка режет тише ножа.
Габриэль... На экране — несколько его фотографий в разном свете. Но рядом — строки: Габриэле Моретти...