Черная «Волга»-II: «смерть советским детям»
В 1970–1980-е годы по советским городам распространяется новый тип легенды о черной «Волге». Эта легенда стала комбинацией мотива «страшный тиран в черной машине» и страха перед черным автомобилем, олицетворяющим террор как таковой. Знание сюжета о черной «Волге» обнаружили 22% респондентов опроса «Опасные советские вещи», при этом среди родившихся в 1940–1950-е годы сюжет не вспомнил ни один из ответивших; среди поколения 1960-х годов – 13%; 1970-х – 24%; 1980-х – 32%. Такое распределение позволяет предположить, что пик популярности легенды пришелся на вторую половину 1980-х годов.
Сюжет легенды Черная «Волга»–II заключается в следующем: по улицам ездит черная машина (иногда с надписью «ССД»), которая представляет опасность для детей, часто – неясную или непроговариваемую: «Просто в черные Волги сажают детей, и с ними случается что-то страшное» [м., 1974]; «Черная волга с номерами ССД – смерть советским детям. Без подробностей. Если ее увидел – все, ты труп» [м., 1969].
Одно из основных функциональных отличий сюжета ЧВ–II от предыдущего заключается в переходе нарративов из взрослой среды в детскую. В отличие от сюжета с машиной Берии, эта версия часто представлена воспоминаниями о рассказах, слышанных в детстве и, как правило, от детей (в пионерлагере, в школе, во дворе).
От предыдущего типа сюжет ЧВ–II отличается неопределенностью «агента угрозы». Мы не знаем, кто сидит в машине; что он делает со своими жертвами, тоже не всегда понятно. Даже если «агент угрозы» и присутствует, то его цели и действия остаются неясными в большинстве вариантов. Только 4 опрошенных из 61 слышавших об опасной черной машине идентифицируют ее водителя как «шпиона», маньяка, охотника за органами (т.е. их версии близки к сюжету ЧВ–III). Но чаще «агента угрозы» вообще как будто бы нет, а страх вызывает сама машина. В нескольких текстах она действует так, как если бы была одушевленным существом, – она сама «крадет», «увозит», «убивает». С какой целью и куда похищается жертва, легенда тоже, как правило, умалчивает. Дети просто исчезают или увозятся в страшные места: «Описание не помню – могли увезти навсегда в неизвестном направлении» [ж., 1968]; «Увозит в неизвестном направлении» [ж., 1971].
Умолчания в позднесоветской легенде появляются в тех же смысловых узлах, что и в нарративах о репрессиях и лагерях (это цели и обстоятельства похищения, идентичность похитителей). Перед нами – одно из проявлений «нехватки языка», с которой сталкивается говорящий при описании опасных объектов.
Следствием страха становится система избегания прямых референций при описании деятельности НКВД–МГБ–КГБ [Архипова 2015: 91–94]. Для говорения о лагере и тюрьме, а также о любых взаимодействиях с «органами» в советской речи часто использовались эмоционально нейтральные конструкции с указательными местоимениями и наречиями: позвонить куда следует, вызвали туда, вернуться оттуда. При помощи подобной конструкции описывается возвращение из лагеря одного из персонажей повести «Зияющие высоты»: «Хмыря знали все. А Учитель был Оттуда, и это производило более сильное впечатление, чем возвращение из космоса. Оттуда, как всем известно, не возвращаются» [Зиновьев 2008: 25].
Довольно устойчивым обозначением лагеря и тюрьмы (и шире – мира, в котором оказывается человек после ареста) становится неопределенное «там». Причиной появления подобных конструкций был не только страх, но и полное отсутствие информации о предмете речи. Часто родственники ничего не знали о том, что произошло с арестованным, где он находится или находился в последние минуты жизни. Надежда Мандельштам много раз видела во сне своего погибшего мужа и каждый раз безуспешно пыталась спросить у него, «что с ним “там” делают» [Мандельштам 1999: 433]. «Там» как обозначение лагеря и тюрьмы (и шире – мира, в котором оказывается человек после ареста) может выделяться кавычками, а может, как в мемуарах Евгении Гинзбург, писаться с большой буквы: «И взгляд… Пронзительный взгляд затравленного зверя, измученного человека. Тот самый взгляд, который потом так часто встречался мне ТАМ» [Гинзбург 2011: 47].
Мотив «невозвращения», еще одна типичная деталь времен Большого террора, также встречается в позднесоветской легенде. После встречи с опасной машиной ребенок пропадает навсегда: «Черная лаковая “Чайка”, заберет навсегда, и никогда не вернешься» [ж., 1971]; что именно происходит с жертвой, остается при этом неясным.
Умолчания и отсутствующие идентификации в сюжете ЧВ–II, скорее всего, связаны с переживанием опыта репрессий и взаимодействий с тайной полицией. Во-первых, городская легенда следует паттернам советской речи об объектах, связанных с деятельностью карательных органов (иносказания и умолчания – следствие страха, выработанного в 1930-е годы). Во-вторых, детские страшные истории о черной «Волге» могли воспроизводить отдаленные во времени, но типические сюжеты из реальной жизни очевидцев и жертв Большого террора: кого-то забирает черная машина, и этот кто-то исчезает неизвестно куда и навсегда. В этом отношении позднесоветскую легенду уподобляется сновидению больного травматическим неврозом [Фрейд 1999]: она воспроизводит ситуацию, в которой оказывались непосредственные свидетели террора, – ужас, неизвестность, невозможность представить судьбу жертвы и понять мотивы палачей.
О том, каким образом мог действовать механизм «передачи страха» от поколения людей, заставших сталинский террор, к их детям, родившимся уже после ХХ съезда, дает представление следующее высказывание:
Я слышала постоянно от своих родителей, что если едет черная машина, то надо отойти подальше от нее. <…> Они помнили, что если ты что-то против власти даже думаешь, или что-то делаешь (картинку раскрасил или еще что-то), то ночью приедет черная машина, и тебя не будет. Я говорила: «Но ведь куда-то меня увезут, где-то я буду?» Они говорили: «Нет, тебя уже не будет». <…> Я когда маленькая еще была, совсем маленькая, я где-то нашла какую-то книжку и разрисовала портрет Ленина. Ну там усы, брови нарисовала, еще какую-то фигню… И я видела, как мать с отцом просто побелели от страха. Они вырвали эту страницу, сожгли и пепел смыли водой, чтоб никаких следов не осталось. А я – мне было, наверное, годика 4–5 – я говорю: «А что такого-то?» А они: «Ты этого не понимаешь… Если кто-то об этом узнает, то приедет черная машина, и ты исчезнешь». Типа и раньше люди исчезали, и сейчас исчезают. А я говорила: «Они же не могут просто так исчезнуть, куда-то же их увозят?» «Может быть, их куда-то и увозят, но найти их невозможно, и никто не возвращается» (курсив мой. – А.К.) [ж., 1960].
В этом нарративе есть и страшная черная машина, которая забирает провинившихся перед властью людей, и мотив «исчезновения навсегда» («тебя не будет», «ты исчезнешь»), и неспособность родителей назвать и описать то место, куда исчезают люди. Информантка слышала эту историю в середине 1960-х. Проходит десятилетие, и некоторые элементы – например, объяснение того, почему черный автомобиль забирает людей, – выпадают из этой конструкции. Остаются: страх перед черной машиной; невозможность описать место, куда она увозит; исчезновение навсегда. Дети 1970–1980-х годов уже не считывают всех коннотаций черного автомобиля, но знают, какие эмоции он должен вызывать. В этой связи стоит обратить внимание на надпись ССД или СД на номере машины («смерть [советским] детям»), которая появляется в воспоминаниях респондентов, чье детство пришлось на начало 1980-х годов; родившиеся раньше 1973 года говорят просто о «черной машине» или «черной “Волге”».
Появление такой надписи в легендах не случайно. Во-первых, «смерть советским детям» подразумевает, что надпись сделана «извне», кем-то «несоветским». Во-вторых, это прямо указывает на то, чем именно черная машина опасна детям и почему от нее надо держаться подальше. Скорее всего, ни аудитории, ни рассказчику легенды в 1970-х годах уже не было понятно, чем опасен черный автомобиль, поэтому возникла необходимость в поясняющей надписи.
И все же в некоторых нарративах 1980-х годов связь опасной машины и КГБ сохраняется, а мотивировка страха становится эксплицитной:
Если там (в КГБ. – А.К.) услышат что-то против правительства и коммунизма, за тобой станут следить пристальней, потом может забрать черная машина или тебя убьют <…>. Черная машина может забрать ребенка, который плохо говорил о правительстве и / или коммунизме, может забрать родителей [ж., 1978].
Систематическое вытеснение воспоминаний о терроре происходило на уровне речи: в большинстве семей, пострадавших от репрессий, арест родственника, его отправка в лагерь или жизнь на «спецпоселении» до рубежа 1980–1990-х годов были темами, табуированными для обсуждений. Особенно это касалось разговоров в присутствии детей, которым или ничего не сообщалось о наличии репрессированных родственников, или же сообщалось «шепотом» «по секрету», с требованием «никому об этом не говорить». Поэтому сюжет ЧВ–II может быть прочитан как один из способов «проговорить» в форме детской страшной истории те травматические события, о которых взрослые предпочитали не говорить публично. Причины умолчания имеют психологическое объяснение, поскольку «травматический опыт находится в принципиальном разладе с доступными речевыми средствами» [Ушакин 2009: 15]. Тогда легенда ЧВ–II представляет собой один из способов преодоления посттравматического дефицита речи.
_
___________________
В 90 годах это была самая распространенная легенда,ею пугали детей,которые возвращались поздно вечером домой. Это одна из самых известных легенд из этих трёх,и самая известная в те времена. Спасибо за прочтение.