Глава LVII Спасение звезды
Рим, чей мрамор, как кости богов, сиял под золотым полуднем, ликовал в тенях триумфа. Форум, сердце империи, гудел, его колонны, резные, дрожали, мозаики, треснувшие, блестели пеплом и кровью. Оливы на Авентине, как серебро, гнулись, их пепел, как снег, оседал на мостовых. Лавр, священный, горел в кострах, его дым, горький, как духи победы, стелился над храмами. Кипарисы, чьи ветви, как копья, гнулись, отбрасывали тени на толпы, чьи крики, как орлы, ревели. Вороны, с крыльями, как ночь, кружили, их карканье, как гладии, резало тишину. Волки, чьи глаза горели за Тибром, выли, их голоса, как барабаны, били. Лагеря легионеров, у Коллинских ворот, пахли кровью, железом и потом, их костры шипели, бурдюки, кожаные, полнились водой, пахнущей землёй. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, шагал к темнице, его алый плащ, рваный, но гордый, сиял, как факел. Гай Корнелий, с винисом, хромая, следовал, его шрамы, как карта Зарина, блестели. Ливия, возлюбленная Марка, томилась в цепях, её лихорадка, слабела. Сципион, с седыми волосами, держал сенат, его перстень, как оракул, сиял. Траян, в цепях, ехал к суду, его пурпур, как пепел, тлел. Марк, с десятком легионеров, ворвался, в темницу его гладий, как молния, сверкал. — Ливия! — крикнул он, его голос, как гром, гремел. Стражники, числом в пятеро, с копьями, бились, их туники, грязные, рвались, но пилумы, как ястребы, пронзали. Кровь, как оливы, текла, мрамор, как пепел, блестел. Ливия, в цепях, лежала, её тога, рваная, пылала, кожа, бледная, как мрамор, горела. — Марк, мой свет, — шепнула она, её глаза, как кинжалы, вспыхнули. Лихорадка, как тень, отступала, её дыхание, как лавр, теплилось. Марк, с гладием, разрубил цепи, его пальцы, дрожа, коснулись её. — Моя звезда, Рим — твой, — сказал он, его плащ, алый, укрыл её. Легионеры, с щитами, ревели, их орлы, сияющие, взмыли. Ливия, с помощью Марка, шагала, её сердце, как барабан, стучало. В сенате, где колонны, как боги, стояли, Сципион, с тогой, белой, но грозной, поднялся, его меч, спрятанный, сверкал. — Отцы Рима! — прогремел он, его перстень, как звезда, блистал. — Марк Валерий, трибун орлов, сломил Траяна, его гладий, как молния, резал. Ливия спасена, Рим — его щит. Провозглашаю Марка защитником Рима! — Сенаторы, числом в восемьдесят, ревели, их тоги, шёлковые, шуршали, но треть, как лисицы, шепталась, их свитки, как змеи, ползли. Толпы на Форуме, с венками, ликовали, их крики, как орлы, ревели. — Марк! Марк! — гремели они, их кубки, с вином, звенели. Храмы, где лавр горел, пели, их дым, как пепел, стелился. Рим, как мрамор, сиял, но тени раскола крались. Сенат, как улей, гудел. Половина, с перстнями, клялась Марку, их свитки, как оливы, цвели. Другая, с тогами, шептала: — Марк — тиран, его орлы — цепи. — Их пергаменты, как сети, плелись, их глаза, как тени, мрачились. Сципион, с мечом, смотрел: — Мрамор судит, Рим — наш. — Его шпионы, как пчёлы, жужжали, его перстень, как оракул, сиял. Траян, в цепях, раненый, ехал в повозке, его пурпур, рваный, как пепел, тлел. Преторианцы, числом в двадцать, с копьями, стерегли, их доспехи, как зеркала, звенели. Толпы, с камнями, кричали: — Пёс! — Их венки, как лавр, падали. Траян, с глазами, как угли, молчал, его кровь, как вино, текла. — Мрамор, мой суд, — шепнул он, его цепи, как кости, звякнули. У Коллинских ворот, где оливы тлели, Марк, с легионом, числом в тысячу, стоял, его плащ, алый, пылал. — Сыны Рима! — прогремел он, его гладий, как звезда, сверкал. — Траян, чей пурпур — пепел, пал. Луций, мой брат, чей щит на Рейне тлел, смотрит с орлами. Гай, мой щит, рубил, его винис, как молния, пел. Рим, чей мрамор — наш суд, ваш! Клянитесь Юпитером, за Форум, за мрамор! — Легионеры, с пилумами, ревели, их орлы, сияющие, взмыли, их кубки, с вином, звенели. В повозке, где цепи, как змеи, звякнули, Траян, в пурпуре, рваном, как пепел, смотрел на Форум, чей мрамор, как кровь, блестел. Его кровь, как оливы, текла, глаза, как угли, пылали. «Рим, мой свет, — думал он, его пальцы сжали ржавое железо. — Мой пурпур, как лавр, цвёл в Паннонии, где орлы, как звёзды, реяли. Мои легионы, как волки, рычали, мои сенаторы, как улей, жужжали. Марк, пёс, чей гладий, как молния, резал, сломил меня. Моя жизнь, как мрамор, сияла: Дакия, где копья пели, Палатин, где кубки звенели. Но Ливия, как змея, жалила, её кинжал, как тень, крался. Моя слабость, как пепел, тлела — я верил сенату, чьи тоги — сети. Поражение, как кипарисы, гнётся, но мой Рим — вечен. Юпитер, мой суд — мрамор, моя слава — дым». Его сердце, как барабан, стучало, его пурпур, как тень, гас. В лагере, где лавр горел, Гай Корнелий, с винисом, сидел, его плечо, зашитое, болело. Его шрамы, как карта Зарина, сияли, кубок, с вином, дрожал. «Марк, мой трибун, — думал он, его глаза, как Тибр, горели. — Твой гладий, как звезда, резал Траяна, твой щит, как мрамор, сиял. Суд, как оливы, цветёт, но сенат, как улей, жужжит. Траян, чей пурпур — пепел, падёт, его цепи, как кости, звенят. Но Рим, чей Форум — наш дом, делится. Мой дом, в Кампании, где оливы шепчут, где жена ждёт, пахнет лавром. Моя сестра, чьи песни, как колокола, звенят, ткёт. Зарин, Дакия, Рейн — мои шрамы, но дом — мой свет. Марк, твой триумф — мой щит, твой Рим — мой суд. Юпитер, дай мне дом, мой винис — твой». Его сердце, как барабан, стучало, его винис, как звезда, сиял.