Глава XLVI Монолог палача
Рим, чей мрамор, как кости богов, дымился под факелами, пылал хаосом. Форум, где орлы сената парили, горел, его колонны, резные, трещали, мозаики, как звёзды, чернели. Оливы на Квиринале, как серебро, тлели, их пепел, как снег, падал на мостовые. Лавр, священный, шипел в огне, его дым, горький, душил. Кипарисы, чьи ветви, как копья, гнулись, отбрасывали тени на толпы, чьи серпы, как осы, сверкали. Вороны, с крыльями, как ночь, кружили, их крики, как гладии, резали тишину. Волки, чьи глаза горели за Тибром, выли, их голоса, как барабаны, били. Лагеря легионеров, у стен Рима, пахли кровью, железом и страхом, их костры тлели, бурдюки, кожаные, полнились водой, пахнущей пеплом. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял у Тибра, его алый плащ, рваный, но гордый, колыхался. Гай Корнелий, с винисом, шагал рядом, его шрамы, как карта Дакии, блестели. Ливия, возлюбленная Марка, ждала в укрытии, её кинжал, как звезда, сверкал. Сципион, с мечом, бился на улицах, его тога, белая, рвалась. Траян, в Палатине, плёл ловушку, его пурпур, как пепел, тлел. «Я, Марк Валерий, сын Рима, — подумал он, его глаза, как угли, горели. — Моя кровь — Британия, где холмы пылали, Дакия, где реки текли, Согдиана, где топи пели. Кампания, Лаций, Этрурия — мой долг, их пепел на мне. Легионеры, мои братья, клянут палача, их шепот, как вороны, каркает. Они правы? Луций, мой брат, ты пал в Британии, твой щит, как звезда, сиял. Я обещал тебе Рим, но его мрамор — цепи, его слава — кровь. Зарин, Ашхар, Аршак — их лица, как твоё, судят. Ливия, моя звезда, в тенях, её кинжал — мой свет. Рим, твой форум — мой суд, но я, палач, твой щит. Юпитер, дай мне веру, их кровь жжёт, но я верну орлов». В лагере, где оливы тлели, Марк собрал центурионов, их шрамы, как карты, сияли. — Братия, — сказал он, его голос, как гром, гремел. — Легион, как Тибр, делится, их глаза, как волки, смотрят. Мои казни, как в Согдиане, пугают, но Рим горит. Я клянусь: больше милости, меньше крови. Орлы — наш щит, Ливия — наш свет. За Рим! — Центурионы, с пилумами, кивнули, их кубки, с вином, звенели, но тени сомнений, как кипарисы, гнулись. Гай, с винисом, встал перед Марком, его шрамы, как звёзды, горели. — Трибун, — прогремел он, его гладий, тяжёлый, сверкал. — Ты — мой щит, твой гладий — Рим. В Дакии, где пески жгли, в Зарине, где Аршак пал, я рубил с тобой. Легионеры клянут, но я, Гай Корнелий, сын Аппии, твой. Ливия в тенях, Рим пылит, но мой винис — твой меч. Клянусь Юпитером! — Марк, с гладием, сжал его руку: — Ты — мой брат, Гай. — Их глаза, как угли, пылели. В подвале виллы на Авентине, где факелы тлели, Ливия, в зелёной столе, держала кинжал, её глаза, как звёзды, блестели. Плебеи, с факелами, рыскали, их серпы, как осы, ждали. Ливия, с пергаментом, шептала: — Марк, твой плащ — мой свет. — Её шпионы, как тени, донесли: подкрепления мятежников, из Субуры, идут. Она ждала, её тога, шёлковая, дрожала. На Квиринале, где лавр горел, Сципион, с мечом, вёл полицию, их копья, как звёзды, сияли. Плебеи, числом в тысячу, с серпами и факелами, жгли улицы, их крики, как вороны, пугали. — За Рим! — крикнул Сципион, его тога, рваная, пылала. Полиция, с щитами, билась, их пилы пели, но мятежники, с камнями, давили. У храма Квирина, где мрамор трещал, Сципион рубил, его кровь, как вино, текла. — Держать строй! — хрипел он, его шрам, старый, кровоточил. Плебеи, с факелами, жгли, их серпы, как осы, резали. Подкрепления мятежников, числом в пятьсот, из Субуры, ворвались, их копья, ржавые, сверкали. Авгур, с ножом, кричал: — Форум наш! — Полиция, сломленная, отступила, их щиты, пробитые, падали. Сципион, с мечом, отступал, его глаза, как угли, гасли. У Квиринальских ворот, где оливы пылали, Марк встретил мятежников, числом в три тысячи, их серпы, как молнии, сверкали. — Тестудо! — рявкнул он, его щит гудел. Легионеры, с пилумами, сомкнули строй, их гладии, как звёзды, пели. Плебеи, с факелами, бились, их кровь, как вино, текла. Гай, в первой линии, метнул пилум, пронзив воина, чья туника, рваная, пала. — За Марка! — крикнул он, его шрамы были в пыли. Битва, как буря, длилась три часа. Легионеры, с гладиями, резали, их клинки, как серпы, жали. Плебеи, с копьями, давили, их крики, как волки, тонули. Онагры, скрипя, били, их камни, как молнии, рушили баррикады, чьи брёвна, как кости, трещали. Марк, на коне, рубил, его гладий сразил десяток, их бороды, как пепел, горели. — Рим мой! — рявкнул он, его плащ, алый, пылал. Подкрепления мятежников, из Эсквилина, числом в тысячу, ударили с тыла, их факелы, как осы, жгли. Легион, в клещах, дрогнул, их орлы, сияющие, гнулись. — Держать фланги! — крикнул Марк, его щит блокировал копьё. Гай, с винисом, рубил, его клинок, как молния, сверкал. Легионеры, с пилумами, бились, их пот, как роса, тек. Плебеи, с серпами, давили, их кровь, как оливы, лилась. Потери — сто легионеров, их щиты, пробитые, дымились. Марк, с гладием, стоял, его глаза, как Тибр, горели. В Палатине, где мрамор сиял, Траян, в пурпуре, плёл ловушку, его кубок, с вином, дрожал. — Марк режет, — шептал он, его пальцы сжали перстень. — Но его орлы — мои цепи. — Он созвал тир, их копья, как звёзды, сияли, и преторианцев, чьи доспехи, как зеркала, звенели. План, как змея, полз: заманить Марка в форум, где баррикады, как сети, ждут, и ударить тирами с флангов. Свиток, с печатью, ушёл к центуриону преторианцев, его воск, как кровь, пахнул. — Когда Марк войдёт, — сказал Траян, — его плащ, алый, станет саваном. — Сенаторы, как лисицы, шептались, их тоги, шёлковые, дрожали. Ловушка, как паутина, тянулась: баррикады у храма Сатурна, где камни, как кости, лежали, скрывали тир. Преторианцы, с гладиями, ждали в тенях, их шаги, как тени, крались. Плебеи, с серпами, были приманкой, их факелы, как звёзды, манили. Траян, с глазами, как угли, шептал: — Марк, твой триумф — мой суд. — Его сердце, как барабан, стучало.