Глава XLIII Тени Этрурии
Этрурия, чьи холмы, как кости предков, темнели под луной, дымилась пеплом. Кипарисы, чьи ветви, как копья, гнулись, тлели, их смола, горькая, пахла смертью. Дубы, древние, как боги, трещали, их листья, как пепел, падали на храмы, чьи камни, резные, рушились. Виноград, чёрный, как ночь, гнил, его сок, как кровь, тек по тропам. Волки, чьи глаза горели, выли в ущельях, совы, с крыльями, как тени, кричали, их голоса, как кинжалы, резали тишину. Лагеря легионеров, где костры шипели, пахли железом, кровью и страхом, а бурдюки, кожаные, полнились водой, пахнущей землёй. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, скакал во главе тысячи, его алый плащ, рваный, но гордый, сиял, как факел. Гай Корнелий, с винисом, шагал рядом, его шрамы, как карта Согдианы, блестели. Легион, с орлами, маршировал, их пилумы звенели, усталость, как цепи, сковывала. Рим, чей мрамор манил, звал, его форум, горящий, шептал о мятеже. На третий день в Этрурии, у Вей, Марк увидел дым: храмы, чьи колонны, как кости, стояли, пылали, их жрецы, с венками, бежали. Плебеи, числом в восемьсот, с серпами и копьями, укрылись в святилище, их крики, как волки, пугали. Марк, на коне, поднял гладий: — Разрушить гнездо предателей! — Легионеры, с онаграми, били, их камни, как молнии, рушили мрамор. Храм, чьи фрески богов чернели, пал, его алтари, как угли, тлели. Легионеры, с тестудо, ворвались, их пилумы пробивали щиты. Плебеи, с серпами, бились, их кровь, как вино, текла по плитам. Гай, в первой линии, рубил, его гладий сразил воина, чья туника, рваная, упала. — За Рим! — крикнул он, его шрамы были в пыли. Марк, с щитом, блокировал копьё, его клинок, как звезда, сверкал. Мятежники, потеряв половину, бежали, их серпы, как кости, лежали. Потери — двадцать легионеров, их щиты, пробитые, дымились. У Клузия, во время марша, где дубы горели, новая битва, как буря, вспыхнула. Плебеи, с факелами, числом в пятьсот, ударили, их копья целили в мулов, чьи бурдюки рвались. Марк, с тестудо, давил, его орлы сияли. Легионеры, с гладиями, резали, их клинки, как серпы, пели. Плебеи, с криками, падали, их жёны, с косами, плакали. Марк, с гладием, сразил вождя, чья борода, как пепел, горела. — Рим не простит! — рявкнул он, его плащ был в крови. Ночью, у руин храма, где совы кричали, Марк стоял один, его гладий, в крови, лежал. «Я, Марк Валерий, сын Рима, — думал он, его глаза, как угли, горели. — Моя кровь — Британия, где холмы пылали, Дакия, где реки текли, Согдиана, где топи пели. Кампания, Лаций, Этрурия — мой долг, мой щит, но их пепел на мне. Их серпы, как осы, жалят, их глаза, как звёзды, судят. Я казню, как в Зарине, где пески горели, как в Харахе, где Аршак пал. Легионеры, мои братья, шепчут: палач. Они правы? Рим, твой мрамор — мой суд, твоя слава — мой цепь. Но без меня, твой форум — пепел, твои орлы — тьма. Юпитер, дай мне силу, но их кровь, как вино, жжёт. Я — буря, но буря спасает ли Рим?» Утром, в лагерее, где костры талились, Гай, с винисом, встал перед легионерами, их глаза, как тени, смотрели. — Браты, сыны Рима! — прогремел он, его шрамы, как карта, сияли. — Вы видите Марка, чьи гладиусы, как молнии, бьют! Он сломил Зарину, Ашхар, Арскака, теперь Этрурию. Да, его кровь — Дака, Британия, но его орлы — ваш щит! Вы шепчете: палач. Но без него Кампания горела бы, Рим — пепел! Его казни — справедливость, его глас — Рим! Клянитесь орлами, за Марка, за нас! — Легионеры, с пилумами, ревели, но половина, молчали, их сомнения, как тени, росли. Легион, с орлами, маршировал, но их шаги, как барабаны, были тяжёлыми. В лагере, где кипариса дымились, легионеры шептали: — Марк, наш трибун, как в Согдагиде, режет, как смерть. — Другой, с кубком, — В Британии он сжёг, в Дакии — резал. Палач. — Гай, слушал, его сердце, как стул, бился. — Он — наш, — сказал он, но его голос, тлел. Легионеры, поминая Согдиану, видели Марка, как пепел, их вера, как дым, таяла. В Риме, где мрамора сиял, Ливия, в зелёной столе, читала свитки, её глаза, как кинжалы, блестели. Заговорщики, плебеи с трибунами, плели сети. Авгур, главарь, с ножом, собрал десяток, их чешуя — тени. — Ливия, Сирийская змея, держит Марка, — шипел он, его нож, как оса, сверкал. — Её вилла, на Авентине, — наш удар. — Шпионы Ливии, как пчелы, донесли, но поздно. Ночью, у её виллы, где кипарисы шевелились, враги ударили. Десять, с ножами, ворвались, их шаги — огонь. Стража, с копьями, билась, их пельи пели. Ливия, с кинжалом, стояла, её тога, щелкая, сияла. — Вы, псы, не сломите Рим! — крикнула она, её кинжал срезал плащ нападающего. Сципион, с мечем, рубил, его кровь, как вино, текла. Нападение, как тень, пало, но Авгур бежал, его нож ждал. Ливия, с свитком, писала: «Марк, Рим горит, заговор меня.». Свиток, с печатью Ливии, ушёл, как ястреб, его пергамент пахнул воском. «Марк, трибун, — гласила он, — Рим, твой щит, но его змеи шипят. Плебеи, с факелами, ждут, заговор, с ножами, близок. Твои орлы — мой меч, спеши. Ливия. В Палатине, где мрамор пел, Траян, в пурпуре, стоял, — Марк давит Этрурию, — сказал он, его глаза, как пепел, горели. — Но его гладиусами, как в Парфии, режет. Он — мой спаситель, но его слава, как Тибр, топит. Ливия в опасности? Сенат, созови! — Сципион, с перстнем, кивнул: — Мрамор, его орлы — твой щит, но его пожар жжёт. — Сенаторы, как лисицы, шептались, их свитки, как сети, ждали.