Глава XLI Пепел Кампании
Кампания, чьи поля, как зелёное море, колыхались под солнцем, пылала. Оливы, чьи листья, как серебро, дрожали, дымились, их стволы, чёрные, трещали в огне. Виноград, тяжёлый, как кровь, гнил на лозах, его сок, как слёзы, тек по холмам. Лавр, священный, горел, его дым, горький, стелился над виллами, чьи мраморные колонны рушились. Волки, чьи глаза горели, выли в ущельях, ястребы, паря, кричали, их тени падали на легионеров, чьи сапоги, рваные, месили пыль. Лагеря, где костры шипели, пахли кровью, потом и железом, а бурдюки, кожаные, полнились водой, пахнущей землёй. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, скакал во главе двух тысяч, его алый плащ, рваный, но гордый, сиял, как знамя. Гай Корнелий, с винисом, шагал рядом, его шрамы, как карта войн, блестели. Легион, с орлами, маршировал, их пилумы звенели, усталость, как цепи, тянула. Кампания, чьи плебеи, с серпами, восстали, ждала, её поля, как арена, пели о крови. На пятый день пути, у берегов Тибра, Марк увидел Италию, её холмы, как спины богов, сияли. Порт Остия, чьи мачты, как копья, гнулись, гудел, его рыбаки, с сетями, клялись Риму. Марк, с гладием, сошёл на берег, его глаза, как воды Тибра, горели. — Кампания горит, — сказал он, его голос, как гром, гремел. Гай, с кубком, кивнул: — Плебеи, как псы, воют. — Легион, с орлами, двинулся, их шаги, как барабаны, били по Аппиевой дороге. В Ноле, где виноград дымился, Марк увидел мятежников: плебеи, с впалыми щеками, держали серпы, их глаза, как угли, горели. Виллы, мраморные, пылали, их рабы, с цепями, пели. Марк, на коне, поднял гладий: — За Рим! — Орлы, сияющие, ждали. На рассвете, у холма, где оливы гнулись, мятежники, числом в тысячу, ударили. Их серпы, ржавые, сверкали, копья, грубые, целили в щиты. — Тестудо! — рявкнул Марк, его щит гудел. Легионеры, с пилумами, сомкнули строй, их гладии, как молнии, пели. Плебеи, с криками, как волки, бились, их кровь, как вино, текла. Гай, в первой линии, метнул пилум, пронзив воина, чья туника, рваная, упала. — Держать строй! — крикнул он, его шрамы были в пыли. Битва, как буря, длилась час. Легионеры, с гладиями, резали, их клинки, как серпы, жали. Плебеи, с копьями, падали, их жёны, с косами, плакали. Марк, на коне, рубил, его гладий сразил вождя, чья борода, как пепел, горела. — Рим не простит! — рявкнул он, его плащ был в крови. Мятежники, потеряв половину, бежали, их серпы, как кости, лежали. Потери — тридцать легионеров, их щиты, пробитые, дымились. На третий день, у Капуи, где лавр горел, новая битва, как пожар, вспыхнула. Плебеи, с факелами, били, их копья целили в мулов, чьи бурдюки рвались. Марк, с тестудо, давил, его орлы сияли. Гай, с винисом, рубил, его клинок, как звезда, сверкал. Легионеры, с пилумами, били, их крики, как ястребы, пугали. Плебеи, числом в семьсот, пали, их кровь, как оливы, текла. Марк, с гладием, стоял, его глаза, как угли, горели. В Ноле, у площади, где мрамор трещал, Марк приказал казнить пленных. Сто мятежников, с цепями, стояли, их глаза, как звёзды, гасли. Легионеры, с гладиями, рубили, их клинки, как молнии, пели. Кровь, как вино, текла, толпа, с впалыми щеками, молчала. Марк, на коне, смотрел, его плащ, алый, был как знамя. — Рим не терпит предателей, — сказал он, его голос, как гром, гремел. В Капуи, у храма, где лавр дымился, ещё пятьдесят пленных, с серпами, пали. Легионеры, с пилумами, били, их лица, как камень, застыли. Жёны, с косами, выли, их дети, как ирисы, плакали. Марк, с гладием, приказал: — Пусть Кампания помнит. — Легионеры, с орлами, стояли, но шептались: «Он палач, как в Британии, Дакии, Согдиане». Их голоса, как ветер, жгли. В лагере, где костры шипели, легионеры, с шрамами, сидели, их кубки, с вином, дрожали. — Марк, наш трибун, — шептал один, его туника, рваная, пахла кровью. — Но его гладий, как в Парфии, режет без милости. — Другой, с пилумом, кивнул: — В Согдиане он сжёг Зарин, в Дакии — деревни. Он — палач. — Гай, с винисом, слушал, его шрамы, как карта, горели. — Он — наш щит, — сказал он, но его голос, как уголь, тлел. Легион, с орлами, маршировал, но их шаги, как барабаны, были тяжёлы. Марк, в шатре, где свечи пахли воском, видел их лица, как тени. «Они правы, — думал он, его пальцы сжали пергамент. — Моя кровь — их кровь, но Рим требует». Его гладий, лежащий рядом, молчал. В Риме, в храме Весты, где огонь гудел, Ливия, в зелёной столе, держала свиток, её глаза, как кинжалы, блестели. Сципион, с седыми волосами, шепнул: — Форум горит, плебеи, с факелами, воют. Сенат, как улей, дрожит. — Ливия, с перстнем, кивнула: — Марк идёт, его орлы — наш меч. — Её шпионы, как тени, принесли весть: толпы жгут мрамор, сенаторы, с тогами, бегут. «Рим, мой Рим, — думала она, её пальцы сжали пергамент. — Марк, твой гладий — спасение, но твой триумф — цепи». Она послала свиток: «Спешите, трибун». Гай, у костра, где оливы тлели, смотрел на звёзды, его винис, тяжёлый, лежал. «Марк, мой трибун, — думал он, его шрамы, как дороги, болели. — Твой гладий сломил Зарин, Ашхар, Харах, Аршака, теперь Кампанию. Ты — спаситель, твои орлы, как солнце, сияют, но твоя кровь, как в Дакии, жжёт. Легионеры шепчутся, их глаза, как волки, смотрят, но я вижу тебя, как в болотах, где ты был щитом. Ты — Рим, но Рим — змея, его мрамор, как сети, ждёт. Кампания, мой дом, далеко, но я, Гай, твой меч. Юпитер, дай ему милость, но он — буря, и я боюсь, что она сломит нас». В Палатине, где мрамор сиял, Траян, в пурпуре, стоял, его кубок, с вином, дрожал. «Марк, мой клинок, — думал он, его пальцы сжали перстень. — Кампания падает, твои орлы, как молнии, бьют, ты — спаситель, но твой триумф, как пожар, жжёт. Британия, Дакия, Парфия, Согдиана — твоя кровь, как река, течёт, сенат кричит твоё имя, плебеи молятся, как Юпитеру. Я дал тебе степи, но ты, как орёл, парит. Ливия, твоя тень, плетёт сети, но я, император, вижу: ты — угроза. Рим мой, но твои гладии, как кинжалы, близки. Юпитер, дай мне мудрость, пусть Марк спасёт, но не сломит».