Глава XXXIX Кровь топей
Болота Согдианы, чьи топи, как чёрные зеркала, отражали звёзды, дышали зловонием, их камыш, острый, как сабли, колыхался под ветром, что выл, как духи предков. Болотные ирисы, лиловые, как сумерки, дрожали в мутной воде, где осока, колючая, как шипы, цеплялась за сапоги. Змеи, чьи глаза сверкали, скользили меж корней, их шипение тонуло в кваканье лягушек, чьи голоса, как хор, пели о смерти. Болотные цапли, с крыльями, как пепел, взлетали, их крики, как кинжалы, резали ночь. Воздух, сырой и ледяной, пах гнилью, кровью и дымом, что тлел от костров легионеров. Гай Корнелий, командующий первой когортой, лежал у топи, его шрамы, как карта войн, горели под повязками. Кровь, как ирисы, текла из бока, но его глаза, как угли, искали Аршака. «Ты не уйдёшь, скорпион», — думал он, сжимая гладий. Легионеры, с тестудо, охраняли его, их щиты вязли, сапоги тонули. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, скакал через ущелье, его алый плащ, рваный, сиял, как знамя. Его отряд — двести легионеров и сотня согдийских лучников Тамира — гремел, их копыта били в камень. «Гай, держись», — думал он, его глаза, как воды Тибра, горели. На шестой день погони, у топи, где цапли кричали, Марк нагнал отряд Гая. Легионеры, с пилумами, стояли, их лица, в грязи, были суровы. Гай, перевязанный, опирался на щит, его винис блестел. — Трибун, — хрипнул он, его шрамы были в крови. Марк, спрыгнув с коня, сжал его плечо: — Ты — мой щит, Гай. Аршак близко. — Гай, стиснув зубы, кивнул: — Его топи — не укрытие. Марк скомандовал: — Тестудо, вперёд! Лучники, глаза открыты! — Легионеры, с щитами, двинулись, их шаги хлюпали. Согдийские лучники, с косами, шли, их луки, малые, пели. Следы коней Аршака, низкорослых, вели вглубь, где камыш, как завеса, скрывал. Марк, с гладием, скакал, его плащ был в грязи. «Аршак, твой яд кончится», — думал он, его сердце, как барабан, стучало. На закате, у топи, где ирисы увядали, Аршак, с бородой, как ночь, ударил. Его кочевники, числом в сорок, чьи татуировки орлов блестели, скакали, их луки пели, стрелы, как змеи, били в тестудо. — Засада! — рявкнул Марк, его гладий сверкал. Легионеры, с щитами, сомкнули строй, их пилумы пробивали коней. Гай, хромая, встал, его винис стучал: — За Рим! — крикнул он, метнув пилум, что пронзил лучника. Битва, как буря, разорвала топи. Камыш гнулся, лягушки смолкли, цапли взлетели. Легионеры, с гладиями, резали, их клинки, как молнии, сверкали. Кочевники, с саблями, рубили, их кони ржали, но топи сковали их. Гай, в первой линии, сразил воина, чья коса утонула, но стрела, как оса, вонзилась в плечо. Он упал, но встал, его кровь, как маки, текла. — Аршак! — рявкнул он, его гладий пел. Марк, на коне, прорвался к Аршаку, чья сабля, с нефритовой рукоятью, сияла. — Согдиана жива! — крикнул Аршак, его глаза, как оникс, горели. Его сабля рубанула, но Марк, с щитом, блокировал, его гладий сверкал. Их клинки, как звёзды, пели, пыль и кровь, как буря, вихрились. Аршак, быстрый, как барс, ударил, царапнув доспех Марка, но тот, шагнув, рубанул, его гладий пронзил плечо Аршака. — Твой яд иссяк, — сказал Марк, его голос, как гром, гремел. Аршак, хромая, упал, его сабля тонула в топи. — Согдиана... — хрипнул он, его борода, в грязи, дрожала. Марк, с гладием, вонзил клинок в грудь, кровь, как ирисы, хлынула. Аршак, с глазами, как звёзды, погас, его татуировки орлов тускнели. Топи, как мать, обняли его, камыш, как саван, укрыл. Кочевники, видя смерть вождя, бежали, их крики тонули. Легионеры, с орлами, ревели, их пилумы сияли. Гай, опираясь на щит, смотрел, его кровь капала. — Трибун, ты — буря, — хрипнул он, его шрамы горели. Марк, с гладием, кивнул: — Ты — мой меч, Гай. — Потери — двадцать легионеров, половина кочевников пала. Марк, подняв саблю Аршака, крикнул: — Рим победил! — Орлы сияли, топи молчали. Марк, с отрядом, вёл Гая, перевязанного, в Харах. Тропы, узкие, вились, осока резала, но легионеры, с пилумами, пели, их голоса, как барабаны, гремели. Гай, на носилках, шептал: «Кампания, я вернусь». Харах, чьи глиняные стены сияли, встретил их. Тамир, наместник, с татуировкой орла, вышел, его коса блестела. — Аршак пал, — сказал Марк, вручив саблю. Тамир, с глазами, как степь, кивнул: — Согдиана твоя. Жители, с впалыми щеками, пели, их дети, в шёлке, махали. Легионеры, с орлами, маршировали, их шаги гремели. Базар, где ковры ожили, гудел, нефрит сиял. Марк, с Гаем, вошёл в дворец, его мозаики орлов блестели. — Ты выжил, — сказал он, его рука сжала плечо Гая. Тот, хрипнув, ответил: — Для Рима. На базаре, где можжевельник дымился, начался пир. Костры, с сайгаками, шипели, жир тек, как реки. Легионеры, в туниках, пили кумыс, их голоса, хриплые, пели о Дакии, Зарине, Харахе. Согдийцы, с косами, танцевали, их шёлк, как звёзды, сиял. Тамир, с Лейлой, раздавал хлеб, её косы, как ночь, колыхались. — За Марка! — крикнул он, его лук, лежащий рядом, молчал. Марк, с кубком, поднял: — За Рим, за Согдиану! — Орлы сияли, барабаны били. Гай, с повязками, пил, его шрамы блестели. — Трибун, твой триумф, — сказал он, его голос слабел. Марк, смеясь, ответил: — Твой винис — мой щит. — Лейла, с арфой, пела, её голос, как степь, плыл. Пир длился до звёзд, цапли, паря, молчали. Зима, как гладий, резала Харах. Легионеры, в домах, чинили доспехи, их молоты били. Костры, с можжевельником, дымились, хлеб, скудный, делился. Марк, в претории, писал свитки, его перо скрипело: «Аршак пал, Согдиана наша». Легионеры, у огней, пели, их голоса смешивались с воем барсов. Гай, с медиками, лежал, его раны, как шрамы, заживали. — Весна, трибун, — шепнул он, его глаза горели. Марк кивнул: — Рим ждёт. Тамир, в храме, где жрецы жгли можжевельник, узнал о бунте. Клан Орла, чьи шатры дымились у Зарина, восстал, их луки, как осы, пели. — Они зовут Аршака, — сказал жрец Ашак, его борода, как снег, дрожала. Тамир, с татуировкой орла, сжал лук: — Они сломлены. — Марк, с сотней легионеров и тремя сотнями согдийцев, пошёл с Тамиром. Тропы, где маки увядали, вели к шатрам. Клан, числом в двести, бился, их сабли рубили, но легионеры, с тестудо, давили, их пилумы пробивали. Тамир, с лучниками, стрелял, его стрелы, как звёзды, падали. — За Согдиана! — крикнул он, его коса сияла. Марк, с гладием, рубил, его плащ был в пыли. Бой длился час, клан пал, их шатры, дымились, их жрецы, с молоком, молчали. Тамир, с Лейлой, смотрел: «Клан Орла — пепел». Шатры клана, с татуировками орлов, горели, их пепел, как снег, падал. Воины, с копьями, пали, их дети, как ирисы, плакали. Тамир, с глазами, как степь, приказал: — Пощадить детей. — Их увели в Харах, их шёлк, рваный, дрожал. Марк, с пилумом, сказал: — Согдиана едина. — Лейла, с арфой, пела, её голос успокаивал. Клан Орла, как тень, исчез, но их песни, как ветер, жили. В Риме, в палатинском зале, где мрамор сиял, Траян, в пурпуре, собрал сенаторов, их тоги колыхались. Ливия, в зелёной столе, стояла, её глаза, как кинжалы, блестели. Сципион, с седыми волосами, говорил: «Марк сломил Согдиана, его орлы — щит». Траян, с кубком, думал: «Марк — пожар, его слава жжёт. Зарин, Ашхар, Харах, Аршак — его триумфы, но Рим кричит моё имя. Он должен вернуться, но как сенатор, не как Цезарь. Ливия, Спина, твой яд близок». Он сказал: — Марк — наш герой, но теперь Восток — его дом. — Сенаторы, гудя, кивали, Ливия, молчала, её свитки, как сети, ждали. В Харахе, где зима, как гладий, резала воздух, дворец, чьи глиняные стены хранили тепло, сиял мозаиками орлов, их крылья, как звёзды, отражали свет жаровни. Можжевельник, тлеющий в углу, дымился, его смола пахла степью, а ковры, расшитые шёлком, шуршали под сапогами. Костры легионеров, за стенами, шипели, их дым смешивался с криками беркутов, парящих над горами. Холод, леденящий, как Тибр в январе, проникал в кости, но легионеры, с рваными туниками, грелись у огней, их голоса, хриплые, пели о Дакии и Зарине. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял у жаровни, его алый плащ, рваный, но гордый, колыхался. Его глаза, тёмные, как воды Тибра, смотрели на Гая Корнелия, чьи шрамы, заработанные в болотах Согдианы, блестели под повязками. Гай, опираясь на винис, сидел, его доспех, вмятый, лежал у ног, а кубок с кумысом, пахнущим степью, грелся в руках. Пир в честь победы над Аршаком гудел за стенами, но здесь, в тишине, два воина, как братья, делили молчание.— Гай, — начал Марк, его голос, как барабан, был твёрд, но мягок. — Аршак пал, его сабля тонет в топи. Согдиана наша, Харах — наш щит. Но Парфия, чьи кони ржут за степями, смотрит. Траян, в Риме, ждёт вестей, его свитки требуют порядка. Я вижу тебя, Гай, наместником Парфии. Гай, хмыкнув, отпил кумыс, его шрамы, как карта войн, напряглись. — Наместником, трибун? — сказал он, его голос, хриплый, как ветер в ущелье. — Я, сын Аппии, где оливы цвели, держал гладий, а не свитки. Мои руки, в крови Дакии, Зарина, Хараха, знают пилум, а не перо. Парфия — для сенаторов, чьи тоги пахнут золотом, а я — воин, мой дом — лагерь, мой щит — твой бок. Марк, шагнув, положил руку на плечо Гая, его перстень, с орлом, блеснул. — Ты — мой меч, Гай, — сказал он, его глаза, как угли, горели. — В болотах, где цапли кричали, ты спас меня, твой винис был громом. Парфия — не сенат, её степи, как Согдиана, ждут сильного. Твои шрамы, как знамя, сплотят её. Тамир держит Харах, ты можешь держать Восток. Гай, встав, поморщился, его раны, в боку и плече, болели. — Марк, — сказал он, его голос, как камень, был твёрд. — Я вижу Парфию, её пески, её коней, но я вижу и Рим, его мрамор, его змей. Наместник — цепи, его тога — сети. Моя кровь — для боя, мой гладий — для тебя. В Дакии, когда стрелы пели, я стоял с тобой, в Зарине, когда песок жег, я рубил с тобой. Аршак пал, его топи — наш триумф, но я, Гай Корнелий, не покину твой строй. Мой винис — твой щит, мой лагерь — твой орёл. Марк, улыбнувшись, кивнул, его рука сжала кубок. — Ты — мой брат, Гай, — сказал он, его голос, как степь, был широк. — Парфия подождёт, её кони не ржат без нас. Зима в Харахе, её снег, как пепел, ждёт. Мы с тобой, как орлы, полетим весной. За Рим, за нас. Гай, подняв кубок, кивнул, его шрамы, как звёзды, сияли. — За Рим, трибун, — хрипнул он, его глаза, как угли, горели. Кумыс, плеснув, окропил мозаику, жаровня тлела, можжевельник дымился. За стенами, легионеры пели, их голоса, как барабаны, гремели. Харах, чьи стены стояли, как кости гор, хранил их клятву. В Харахе, где зима, как кинжал, резала, глиняные стены дворца, увенчанные рогами сайгаков, хранили тепло жаровен, их можжевельник дымился, как духи степи. Мозаики орлов, сияющие, отражали свет, а ковры, шёлковые, шуршали под сапогами. Легионеры, у костров, чинили пилумы, их молоты били, искры летели, как звёзды. Холод, леденящий, как Тибр, гнал беркутов с гор, их крики эхом отдавались. Марк Валерий, трибун Третьего легиона, стоял в претории, его алый плащ, рваный, но гордый, колыхался. Перед ним — Фраат, парфянский чиновник, чьи глаза, как оникс, блестели, а тога, пропитанная пылью, пахла степью. Фраат, верный Риму, чьи свитки о сборе дани спасли Зарин, склонил голову. — Фраат, сын Хорасана, — сказал Марк, его голос, как барабан, гремел. — Парфия, чьи кони ржут, твоя. Служи Риму, держи её, как щит. — Фраат, с перстнем, кивнул: — Орлы будут сиять, трибун. — Свиток, с печатью Марка, лёг в его руки, как клятва. За стенами Марк начал подготовку к весне. Легионеры, с шрамами, чинили онагры, их верёвки скрипели, как пение ветра. Кузнецы, чьи молоты били, ковали гладии, искры, как маки, падали. Мулы, ржа, несли зерно, бурдюки, пахнущие кожей, полнились. Марк, с пером, писал свитки, его пальцы, в чернилах, чертили путь к Риму. — Весна, — шепнул он, его глаза, как воды Тибра, горели. — Рим ждёт, его мрамор — мой триумф. — Легион, три тысячи, гудел, их орлы, сияющие, ждали.